Троцкистская герилья. Мемуары революционера-троцкиста - Луис Маттини

Великие лозунги можно было воплотить на практике.

«Вооружить народ» больше не означало вести пропаганду в воинской части, чтобы поднять её и ждать, что однажды из арсеналов выйдут тысячи вооружённых рабочих, возглавляемых революционными унтер-офицерами или каким-нибудь провиденциальным полковником.

«Оружие поставляет враг» — герильерское утверждение, подтверждённое Китаем, Вьетнамом и, разумеется, Кубой — теперь означало начать с того, чтобы отнять пистолет у полицейского, буквально за углом, в операциях из двух-трёх тщательно подготовленных товарищей, где сама эта тщательность была частью обучения.

«Учиться сражаться, сражаясь».

«От малого к великому, от простого к сложному».

Взять инициативу и беспокоить силы в форме.

Показать населению, что это возможно, демонстрируя на собственном примере.

Среда — повторяю — была нашей средой: не далёкие джунгли и незнакомые горы, дикие, с бойцами в зелёной форме и беретах со звёздочками из жести (к которым мы прибегнули бы однажды, будь это необходимо), а бетонные джунгли, маскировка в городах, окопы в кварталах, с немедленными результатами каждой предпринятой акции.

Воодушевляюще, рационально, возможно, наглядно — особенно для таких практичных людей, как Рейно и я, и таких конкретных, как Мадера.

Другим фактором, о котором почти не размышляли в связи с особенностями этих новых городских гериль в Аргентине и Уругвае (которые не имели ничего общего с терроризмом вооружённых групп в Европе), была анонимность.

В открытой герилье, в горах или в самих восстаниях находилось место для видимого или слышимого героизма. Здесь же действие было анонимным — относительно личности участников.

Мужчина (или женщина) участвовал в операции, вызывавшей восхищение множества людей, и на следующий день должен был обсуждать её со своими друзьями, коллегами или кем угодно, не выдавая, что сам принимал участие.

Даже во внутренних отчётах о вооружённых операциях избегали личных местоимений, составляя тексты в нейтральной форме.

И это породило особую этику, которая сохраняется до наших дней, поскольку большинству из нас, выживших, кажется дурным тоном говорить публично о своём личном участии в деталях боевых действий.

Личное геройство как зрелище было фактически запрещено.

Ирония заключалась в том, что анонимность нарушалась только тюрьмой или смертью.

С другой стороны, готовность нарушить почти все статьи Уголовного кодекса и многие моральные кодексы не означала, разумеется, безмозглого удовольствия, а принятие принципа «так нужно делать», а использование оружия — «болезненный инструмент освобождения».

Поэтому всё это сопровождалось настойчивым утверждением этики, присутствующей в каждом шаге, предпринимаемом как основа для построения новой морали.

Это было то, что многие из нас понимали как суть геваризма.

Ни одно из радикальных решений, которые принимала наша новоиспечённая герильерская ячейка, не принималось без глубоких дискуссий, преодолевая противовес морали, которую мы несли в себе, — той самой морали современного общества, мастерски изображённой Германом Гессе в Степном волке.

Например, когда сообщили, что совершаются ограбления банков для финансирования революции, я — человек, считавшийся опытным, с почти десятилетним стажем профсоюзной и политической борьбы, споривший с Тито Терпином о неизбежности насилия, нелегальных действий и подполья — возмутился:

«Как это — грабить банки! Мы что, воры, что ли?!»

Рейно захохотал: «Ты что, финансировать войну будешь членскими взносами, худой?»

Этого было достаточно — я понял сразу, так же, как потом пойму необходимость оплачиваемых активистов, чего я раньше не мог принять, потому что они напоминали мне функционеров Коммунистической партии в их кабинетах.

Потом пришёл черёд пистолета.

Как истинный латиноамериканский политик, Игнасио сообщил региональному руководству, что создал в Сарате ячейку из пятнадцати рабочих.

Луис Пухайс, ответственный за ПРТ, «самый хитрый человек нулевого года», мысленно разделил сообщение на три, чтобы приблизить к реальности, и немедленно отправил Качо — организатора-кадра.

Мы собрались на кухне у подруги Мадеры, на улице Сан-Мартин в Вилья Фокс.

Через некоторое время Качо развернул свёрток и показал пистолет Tala калибра 22.

Гордий взглянул с напускным равнодушием, будто всё это ему уже наскучило.

Рейно, человек, привыкший к оружию благодаря своей охотничьей жизни в дельте Параны, оживился, проверяя калибры, магазины, дальность, разброс, воронение и бог знает сколько деталей.

А я, напротив, почувствовал, что настал момент перейти Рубикон.

Жребий брошен.

Действительно, «жребий был брошен». Но на мгновение ситуация показалась мне парадоксальной, ведь отец воспитывал нас в духе отказа от военных игрушек для детей — как способа не поощрять бесполезное насилие. Мой старик не был пацифистом в политическом смысле, потому что прекрасно понимал, что история цивилизации — это история насилия. Однако он ненавидел ненужное уничтожение жизни — от спортивной охоты до нападений банд ради простого развлечения. Моему брату и мне он ничего не запрещал, и, по правде говоря, с детства мы играли в ковбоев и в войну в нашем районе, но вместо того чтобы подарить нам револьвер, он приносил нам конструктор. Поэтому я едва ли когда-либо стрелял из карабина калибра 22.

К довершению всех парадоксов, я освоил профессию металлиста в Морском артиллерийском арсенале в Сарате, где мы изготавливали и ремонтировали всевозможное оружие — от пушек и напалмовых бомб до винтовок и сабель. У нас даже был предмет под названием «Артиллерия», и однажды нам поручили забавную и немного опасную задачу — сжечь в печах миллионы просроченных винтовочных патронов, чтобы вернуть бронзу. Впрочем, научиться стрелять из оружия гораздо легче, чем его изготовить, и я быстро этому научился. Эти знания оказались чрезвычайно полезными, когда пришло время организовывать оружейные заводы для ЭРП.

К тому же я был освобождён от воинской службы как непригодный по состоянию здоровья. Хотя и на этом парадокс не закончился: ведь согласно «линии», продвигаемой бомбистом Пасом в группировке PRAXIS, когда пришло время представиться для прохождения обязательной военной службы, я подал письменное прошение о назначении меня в Военно-географический институт — с намерением изучить картографию. Чтобы укрепить свою просьбу, я указал как предысторию своё обучение в Школе учеников флота, в Национальном индустриальном колледже, курсы технического рисунка с владением геометрией и другие дополнения, включая английский язык, который изучал в то время.

Кроме того, все новобранцы должны были сдать экзамен на грамотность — в рамках армейской статистики. Меня проверяли в 14-м округе, и я думал, что справился играючи: диктант, четыре арифметические операции, одна задача на простую и другая — на сложную тройную пропорцию. Ответа из Географического института я так и не получил, зато меня направили в корпус гренадеров — из-за роста, несмотря на то что я уточнил, что едва умею ездить верхом. Однако когда я явился на медицинскую комиссию, меня освободили по причине проблемы с ногами. Я уже уходил с той