Поэт-романтик Василий Жуковский и его трагическая любовь - Полина Ребенина

Чего желать в толь сладкой доле?

Любовь мне жизнь – ах! я любить

Еще стократ желал бы боле.

Он видел в ней то, чего не замечали многие другие:

В этих словах, в которых не знающие обстоятельств видели одну неопределенную мечту, одну сентиментальную романтику, таилась прекрасная действительность, истинный образ любимой девушки.

День шел за днем, месяц за месяцем, они складывались в годы. Чувства Жуковского становились все сильнее, и Маша отвечала ему в полной мере.

Поневоле задаешь себе вопрос, как могла 12‑летняя девочка так воздействовать на душу и разум 22‑летнего поэта, что он ее так сильно, на всю жизнь полюбил? Ведь он был высоко образован, прекрасно знал европейские языки, читал древнюю и современную литературу, общался с самыми передовыми и замечательными людьми своего времени? И в том числе с прекрасными женщинами… И вдруг 12‑летняя девочка из какого-то Белёва?

В 1904 году были издан Уткинский сборник – письма Жуковского, Маши и Екатерины Афанасьевны Протасовых, хранившиеся в семейном архиве у Авдотьи Ивановны Киреевской (Елагиной), их родственницы. Позднее они перешли в руки ее дочери М. В. Беэр (урожденной Елагиной).

А. П. Елагина

И читая эти письма, становится ясно, какая это была необыкновенная девочка-девушка, обладающая душевной теплотой, добротой, незаурядным умом. По мнению редактора сборника А. Грузинского, изучение эпистолярного наследия Марии раскрывает «глубоко интересную картину развития русской женщины». Другой литературный критик, П. Сакулин отмечал, что чтение писем наводит на мысль о сходстве их автора и пушкинской Татьяны. По его мнению, Мария Протасова, «типичная Пушкинская Татьяна, может быть более глубокая и мыслящая, более основательно образованная». Так вот в чем был секрет притягательности этой юной девушки! А вот как вспоминал о Маше и Саше Протасовых их друг и врач Зейдлиц, лично знавший этих замечательных девушек: «Я имел счастье знать их обеих в цвете их жизни. Хотя в течение многолетней врачебной практики я видел многих прелестных и отлично образованных женщин в разных кругах общества, но образы Марии и Александры Андреевен, преждевременно оставивших свет и друзей своих, живы в моей памяти до старости. Вполне понимаю, как Жуковский всею душой привязался к этим существам…»

В 1807 году к Жуковскому обратился книгопродавец Попов, просвещенный купец, ставший известным издателем и литератором. Попов предложил ему место редактора крупного ежемесячного журнала «Вестник Европы». Его прежний редактор Каченовский вынужден был оставить эту должность из-за перегрузки работой в университете как адъюнкт-профессор и доктор философии и изящных наук. Это было отличное предложение, которое сразу решало все материальные проблемы Жуковского.

Договорились, что с января следующего года Жуковский начнет редактировать «Вестник Европы», который отдается на полную его волю. Жуковский был, несомненно, рад этому предложению, в нем вспыхнули самые радужные надежды. Он решил сделать журнал на лучшем европейском уровне. Для этой работы надо было перебираться в Москву. Прокопович-Антонский предложил Жуковскому занять три комнаты в его домике при Благородном пансионе – это было очень удобно для редактора журнала, так как университетская типография располагалась поблизости, всегда можно будет заглянуть к наборщикам и печатникам…

Жуковский пишет другу Александру Тургеневу: «Теперь начинаю готовить материалы, но так как я довольно мало на себя надеюсь и даже боюсь своей лени, то, мой друг, не худо будет, если ты постараешься помочь мне. Ты теперь имеешь довольно пособий и источников… Записывай, что видишь и слышишь». Тургенев и на самом деле мог бы помочь и рассказать много интересного: он был в июле в Тильзите в свите императора Александра, видел Наполеона, Европу, по которой прогремели сражения…

В честь Тильзитского мира состоялся большой праздник в Москве с гуляниями на Тверском бульваре и в Сокольниках, с фейерверками, плясками цыган, музыкой. Бал в Дворянском собрании, обеды и балы в разных богатых домах. Постепенно схлынуло воинственное настроение москвичей, офицеры-ополченцы скинули мундиры и начали праздновать…

Жуковскому же шумные празднества были не по душе, и он отправился до осени в Белёв. Там опять встретился с сестренками Протасовыми и почувствовал, что любовь свою скрывать становится невозможно. Но и признаться матери, Екатерине Афанасьевне, не решался. Ведь она была женщина суровая, командир в юбке. Рассказывали о ней следующий случай: как-то летом произошло в Белёве несчастье, загорелась церковь. А в церкви той, в подвале, хранились 40 бочек с порохом. Власти были в панике, не знали, что предпринять. И тут взяла все в свои руки молодая вдова Екатерина Афанасьевна Протасова. Кинулась к полицмейстеру и потребовала, чтобы он спешно открыл тюрьму и выпустил заключенных.

– Отворяй тюрьму! И срочно 40 арестантов сюда!

Вышли заключенные, стоят, с ноги на ногу переминаются, а в церковь зайти боятся.

– Всем будет снисхождение, кто бочонки вынесет. Да не робейте вы, посмотрите, я – баба, а не боюсь!

И первая в подвал спустилась. Ну, а за ней и арестанты вниз кинулись. Бочонки выкатывали на пригорок, а оттуда прямо в Оку сбрасывали. Успели все вынести. А уж потом и церковь полыхнула. А Екатерину Афанасьевну приезжал сам губернатор благодарить. Вот какая это была женщина!

Жуковский чувствовал, что любовь свою к Маше скрывать больше не в силах, и вынужден был открыться суровой Екатерине Афанасьевне. Но как он и опасался, старшая Протасова осудила его строго и бесповоротно. Во-первых, сказала она, Маша еще ребенок (хотя Жуковский говорил о своей женитьбе, как о деле будущем), во-вторых, он обманул ее доверие и допустил в себе чувства, какие не пристало иметь дяде к племяннице! Не принимая во внимание, что Жуковский был не родным, а сводным братом Екатерине Афанасьевне, и подобные браки в то время были далеко не редкостью.

Жуковский почувствовал, что возникла преграда, которую вряд ли можно будет преодолеть. Он знал, что Маша не поступит против воли матери, таков был ее характер, да и сам он так ее воспитал. Больше того, не пойдет против воли своей сводной старшей сестры и он, Жуковский, так как не сможет построить себе счастья на несчастье других. Той