Борцы за изобилие - Михаил Петрович Аношкин

— Чтобы это могло быть? — забеспокоился Николай Николаевич.

— По-моему, горит скирда, — отозвался Василий Константинович. — Сейчас узнаем. Это поле Кисегачской бригады.

Машина затряслась по обочине поля, и вскоре все стало ясным. Горела скирда соломы. Пламя бойко рвалось ввысь, наливая темноту багровым зловещим светом. Недалеко светились два ярких глаза — это шел навстречу трактор. Тракторист заметил приехавших, остановил машину, поставил мотор на малые обороты и спрыгнул на землю. Поздоровался.

— Ты это сделал, что ли? — спросил у него Блинов.

— Я, а что? Так виднее пахать.

— Лучшего ты ничего не придумал? — вмешался Николай Николаевич. — Добро ведь горит.

— Э, такого добра у нас хватит! — усмехнулся тракторист. — Не обеднеем!

С тракториста потом за все спросят. Сейчас не стали задерживать — пусть пашет, не теряет драгоценного времени.

Снова бежит вперед газик.

Николай Николаевич погрузился в глубокое раздумье. Понятно, что эта скирда, к тому же маленькая, всего лишь песчинка в океане. Дело даже не в ней, если вникнуть поглубже. Страшнее всего безразличие, с каким тракторист поднес горящую спичку к скирде, делая из нее себе на потеху громадный костер.

Безразличие. Равнодушие…

Безразличие к добру, к зернышку, к колоску, к капле бензина или солярки. Всего этого у нас много. Велика ли беда, если потеряем каплю?

Равнодушие. К народному добру, а горше всего — к человеку. Равнодушие у нас беспощадно истребляется, но ведь оно еще есть!

Пытается разобраться Николай Николаевич в природе равнодушия. Человек рожден на советской земле, воспитан на гуманных коммунистических принципах, и вдруг оказывается — нет в нем самого элементарного: внимания к другому, заинтересованности в его судьбе. Трудно ведь это понять. Вот, скажем, пришел к Николаю Николаевичу Степан Иванович Плотников, человек больной, и попросил помочь с пенсией. Разве ему скажешь:

— А какое я имею к этому отношение? Я сам пенсионер. Иди к тому, кто этим занимается.

И формально он был бы прав. А по-человечески? А как коммунист? Как советский гражданин, наконец?

Наверное, все-таки равнодушие рождается от ожирения совести, когда верх берет мещанская философия, выраженная как нельзя точно в поговорке: «Моя хата с краю, я ничего не знаю».

С этой подленькой философией Николай Николаевич воюет всю жизнь, будет воевать до последнего дыхания. Она ведь, эта философия, выражается по-разному. Вот, к примеру, дирекция маслозавода оштрафовала Тюбукский совхоз на 10 тысяч рублей якобы за повышенную температуру молока, которое сдает совхоз заводу. Как будто повод формально законный. А Николай Николаевич копнул поглубже и установил, что все это чепуха, а не повод. Просто руководители завода решили так прикрыть свой собственный грех. Сел за стол да написал об этом в газету. Письмо напечатали, и справедливость восторжествовала.

Но не всегда справедливость добывается легко. Бывает, что приходится драться долго и упорно.

Как-то обратилась к Уфимцеву пожилая женщина. Он ее знал с незапамятных времен — Евдокия Васильевна Иванова. Еще в 1919 году вступила она в коммуну в Тюбуке, потом эта коммуна стала колхозом «Красный пахарь», а недавно колхоз преобразовался в отделение Тюбукского совхоза. Евдокия Васильевна всю жизнь трудилась на одном месте, хотя вывески над конторой изредка менялись: коммуна, колхоз, совхоз, знаменуя собой этапы жизненного пути не только Евдокии Васильевны, но и страны. Жила, трудилась, не жаловалась, пока силу в руках чувствовала. А тут старость подошла. Пришла Евдокия Васильевна к Николаю Николаевичу. Знала: справедливый, чуткий это человек, поможет, посоветует что-нибудь дельное. Пенсию бы ей надо.

Первого мужа Евдокии Васильевны помнили многие старожилы: он был первым председателем Тюбукского Совета. Нагрянули в село колчаковцы, а председатель не успел уйти. Схватили его и расстреляли. Овдовела Евдокия Васильевна, поплакала, погоревала. Но мужа не вернешь, а жить надо. Когда горе зарубцевалось, поутихло, повстречался ей славный парень. Полюбились друг другу, поженились и прожили в дружбе и согласии много лет. Сына вырастили. Но заполыхала пожаром война. Муж и сын ушли на фронт. За троих работала Евдокия Васильевна в колхозе, беспокоилась о своих: как они там, на фронте? Не дождалась она домой ни мужа, ни сына. Пали смертью храбрых в боях за Родину. Опять осиротела Евдокия Васильевна, сколько слез выплакала — кто считал-мерил?

А сейчас в пенсии ей отказали. За первого мужа не дали, потому что она второй раз замуж вышла. За мужа, погибшего на фронте она не могла получать пенсию тоже — муж был колхозником. За сына тоже нельзя — она не состояла у него на иждивении. Не полагалось ей пенсия и за свою трудовую жизнь — она была колхозницей. Куда ни кинь — везде клин!

Взялся помочь ей Николай Николаевич. Несколько лет не отступал от своего, воевал с теми, кто, укрывшись за параграф, не желал видеть человека. Дважды писал в Москву. Добился-таки! И вот как-то обо всем этом написали в газете, покритиковали равнодушных, которые несколько лет тормозили оформление пенсии Евдокии Васильевне. Покритиковали вскользь, даже не назвав фамилии. И поди-ка! Равнодушные обиделись, с завидной быстротой пересмотрели дело и снова… лишили Евдокию Васильевну пенсии. Мол, у нее есть еще один сын. Николай Николаевич сильно переживает из-за этого.

Нет, равнодушных просто так не пробьешь. Что им до судьбы человека, какое им дело до него! Дважды темные силы разрушали у Евдокии Васильевны счастье и дважды она выстояла. А чиновнику что до этого? Он холодной рукой начертал на заявлении Ивановой тяжелое слово: «Отказать!» И, наверно, еще подумал: «Много их таких, всем не угодишь!»

«Много такого добра — не обеднеем!» «Много таких — всем не угодишь!» Разные случаи, слова непохожие, а философия одна и начало ее в одном — в равнодушии, в безразличии. Разве может Николай Николаевич быть спокойным? Он, как и другие коммунисты, будет драться с таким злом до победы. А его еще спрашивают: почему он во все дела вмешивается? Потому что он коммунист. Понятно, сейчас лучше бы ему спать, а не трястись среди ночи в газике. Но совесть коммуниста не дает ему покоя, да он в нем пока еще не нуждается.

К концу ночной поездки очутились они в третьей бригаде Булзинского отделения. На поле работали два трактора, а остальных двух не было видно. Оказывается, трактористы ушли спать.

— Да, — покачал головой Николай Николаевич, — слабовата дисциплинка.

— Слабовата, — согласился Василий Константинович. — Где-то мы тут не дорабатываем, мы, коммунисты. Придется взяться за дисциплинку по-настоящему.

— С молодежью надо больше работать, передавать ей опыт старших.

Вспомнилось Николаю Николаевичу, как приходилось за помощью к старикам обращаться, какой они пример молодым могут подать.

Давным-давно, задолго до войны, уродился в Тюбукском колхозе отменный урожай. А куда