За Родину! Неопубликованное - Владимир Николаевич Войнович

его на себе женила, и ее брат, убивший собаку, чтоб опробовать на ней ружье. Проводник, который способен в бессонную ночь нагнать смертельной тоски, потому что ему на всех и все наплевать, и все он уже видел на свете. В общем, все эти люди бесконечно унижены и готовы унижать друг друга, они катают кляузы и любовные письма одним и тем же слогом, они хотят есть и совокупляться, других страстей не имеют, и смотреть на них тошно — отворотясь не наплюешься, и жаль до слез. Войнович пошел в их изображении дальше, чем Зощенко, и зорче отследил мутации советского языка. Но у Зощенко все-таки чувствовалось отчуждение, он не был одним из них и не жил с ними бок о бок. А Войнович наездился в тех же плацкартах и нашагался в том же строю, и потому он — вот главный его парадокс — сильнее их ненавидел и больше жалел. Вот писателей, пошедших в услужение власти, он просто презирал и от души на них оттаптывался. Это же касалось политруков, парторгов, особистов, генсеков, охранников — тут никакого сострадания, чистое омерзение. А вот Чонкин и его возлюбленная — это те, кто ему интересен, это то новое состояние народа, которое он один запечатлел — и все благодаря потрясающей зоркости, чуткости, пластическому дару. Он так чувствует деталь — и так умеет не выпячивать ее, — что быт всех этих бесчисленных и бессловесных героев, вытащивших на себе русский XX век, дан у него с фотографической точностью, какой, однако, ни один фотоаппарат не достигнет. Их письма и разговоры, кляузы и любовные признания, армейские байки и тосты — все это Войновичем записано и почти не форсировано, и пока читаешь — хохочешь до истерики, а как прочтешь — выть хочется. От боли за них, от отвращения к ним и к себе. И сделано все это средствами чистейшего искусства, без всякой публицистики — поэтому так любила его Ахмадулина, ценившая чистое художество. Некоторые называли его циником, и это тоже нормальная участь художника, который никому не льстит и не мстит — просто как видит, так и пишет.

ЯЗЫКОТВОРЕЦ

Настоящим писателем, как показывает практика, становится тот, чьи формулы и определения уходят в речь. Войнович обогатил русский язык, как мало кто из современников: перезвездиться, свинина по-вегетариански, «кто сдает продукт вторичный — тот питается отлично», и это только «Москва 2042». А была, ведь, и «Шапка», и отличная публицистика, и злые стихи, в числе которых первоклассные пародии на гимн и советскую официозную лирику… При этом он был едва ли не единственным из советских диссидентов, кто сохранял удивительное душевное здоровье: фанатизм ему претил, он склонен был извинять слабости, не терпел только пророческого пафоса и учительского тона. Он отвечал чекистам дерзко и самоуверенно, начальству — без подобострастия. И удар он держал, как мало кто.

Есть два занятных документа, сравните их — на полосу они не влезут: письмо Бродского Брежневу перед отъездом и письмо Войновича Брежневу после лишения гражданства. Это не значит, что Бродский больше любил Брежнева, боже упаси. Это значит, что Войнович нашел с ним более верный тон. (А уж письма Евтушенко Брежневу просто читать мучительно, хотя Евтушенко и так пинают все кому не лень.) Войнович говорил с ними так, как они того заслуживают, не питал иллюзий, не надеялся вышибить из них слезу или сподвигнуть на доброе дело. Он в них не разочаровывался, поскольку не был очарован.

Многие вспоминают, что он и в 1991 году, сразу после возвращения, не надеялся на трансформацию этого государства, на волю этого народа, на чутье и прогностические способности шестидесятников. С ними он, кстати, вообще во многом расходился. Он полагал, что Ленин глупей Сталина, потому что все его начинания безнадежно погибли уже при нем, а сталинская конструкция, хоть и скособоченная, простояла после него тридцать лет. Он не питал иллюзий насчет Горбачева, все понимал про Ельцина, а Путина, кажется, настолько низко ставил с самого начала, что ни в 2002-м, ни в 2004-м ничему не удивился.

СОСТОЯНИЕ «ЧОНКИНА»

Слова о «тайне смеющихся слов», которой владеет Тэффи, приписывали тому же Зощенко. Но думаю, что талант Войновича не меньше — это тайна интонации: слова-то самые стертые, но это сочетание бывалости, насмешки, грубости, слезной жалобы и вагонной байки — именно его ноу-хау. Никто не создал за последнее время такой живой и убедительной речевой маски: обратите внимание, что «Автопортрет» написан совершенно не так, как «Чонкин».

«Я тридцать лет не мог войти в состояние „Чонкина“», — объяснял мне Войнович, когда я спросил, откуда такая пауза. Сейчас мы все вошли в это состояние, и ничего в этом хорошего нет. Но хорошо уже то, что одна из самых смешных и злобных книг Войновича опять про нас и полностью нам понятна. Если б она еще и подействовала на нас так, чтобы все мы хоть отчасти стали похожи на него! Но для этого надо еще и уметь так сильно любить, чтобы это отшибало страх. Может, кому и повезет.

Впервые материал был опубликован

в издании «Собеседник» № 29 за 2018 год.

Алла Гербер. Писательница, кинокритик, политический и общественный деятель, правозащитница. Родилась 3 января 1932 года в Москве. Окончила Московский юридический институт (1955). Работала юрисконсультом, адвокатом. С 1963 года постоянно сотрудничала в разных изданиях — газетах «МК», «Известия», «Литературная газета», «Комсомольская правда», журналах «Юность», «Советский экран». Автор 9 книг, член Союза писателей СССР, Союза журналистов СССР, Союза кинематографистов СССР. Стала одним из организаторов независимого движения писателей «Апрель»; организатор Московского антифашистского центра; сотрудник Института экономики переходного периода, президент общественного Фонда «Холокост», член редколлегии «Библиотеки Холокоста», одна из составителей «Книги Праведников» и «Истории Холокоста на территории СССР»; член координационного совета движения «Демократическая Россия»; депутат Госдумы первого созыва (1994–1995); член президиума