Джон Рональд Руэл Толкиен - Письма

Вы, кажется, очень обеспокоены невзгодами бедняги Джека Льюиса. О них я мало что знаю, помимо осторожных намеков исключительно сдержанного Хаварда. Когда я с Джеком вижусь, он, естественно, ищет спасения в «литературной» беседе (а любви к ней до сих пор не охладили даже домашние горести и тревоги).

[Издательство «Аллен энд Анвин» прислало Толкину внушительный чек — прибыль автора с продаж «Властелина Колец». Рейнер Анвин сообщил, что книга превосходно продается, и предрекал, что роман будет пользоваться спросом и дальше.]

Ваша «бомба» обрушилась в разгар жуткой «запарки»..... В противном случае я поблагодарил бы вас за ваше любезное письмо куда раньше.

Знай я об этом, я бы всерьез подумал о том, чтобы уйти на пенсию в положенное время (уже в июле) и отказаться от двух дополнительных лет, ведь на скудном пенсионном вспомоществовании они скажутся не настолько, чтобы стоило из сил выбиваться. А при нынешнем положении вещей меня попросту оштрафуют за то, что продолжаю «работать» /*При наличии второго источника дохода львиная доля университетского заработка Голкина пойдет на уплату налогов.*/, на сумму, примерно равную моему жалованью, если только мой Налоговый] [И]нспектор не преувеличил мрачность перспективы в связи с этой внушительной второй выплатой. Кроме того, пока я в штате, совершенно не представляется возможным поработать над «Сильмариллионом» иначе как урывками. Книга с прошлой осени так и лежит, отложенная в сторону; хотя от души надеюсь вновь за нее взяться в конце следующего месяца. Последнее время я себя неважно чувствую, да и артрит мало-помалу дает о себе знать — за письменным столом долго уже не просидишь, боли начинаются.

Как мне ни жаль лишиться плодов многолетнего труда (что означает принести в жертву не только досуг, но и другие занятия, приносящие прямую ежегодную прибыль), должен сказать, что ваше сообщение о продажах и надеждах на ближайшее будущее немало меня ободрило, и радуюсь я не только за себя, но и за вас тоже (и за «А. энд А.»). Вы выказали по отношению ко мне столько доброты и терпения; и без вашей поддержки и великодушной «авантюры», полагаю, «В.К.» до сих пор оставался бы лишь кипой рукописей. Боюсь, не могу не думать про себя, что можно многое сказать в пользу «более вульгарных проявлений литературного успеха», как выразился недавно ехидный критик (не про мой случай, но про гораздо более «вульгарный»).

[Американский кинорежиссер интересовался, нельзя ли сделать мультфильм по «Властелину Колец».]

Что до меня лично, я готов приветствовать идею мультипликационного фильма, при всем риске опошления; и это — безотносительно к слепящему блеску золота; хотя, в преддверии ухода на пенсию, это — перспектива не самая неприятная. Сдается мне, опошление я вынесу легче, нежели оглупление Би-би-си.

Хотя это — комплимент не из малых, я на самом деле не очень-то рад оказаться героем диссертации. В автобиографические подробности мне вдаваться не хочется. Сомневаюсь, что они имеют хоть какое-то отношение к литературоведению. Во всяком случае, в ином виде, нежели полная биография, охватывающая жизнь внешнюю и внутреннюю, написать которую мог бы только я, чего делать не намерен. На мой взгляд, главный факт моей биографии — это завершение «Властелина Колец», чему я до сих пор не устаю изумляться. Будучи печально известен своей способностью браться за всевозможные начинания и ничего не заканчивать, отчасти в силу недостатка времени, отчасти в силу неспособности сосредоточиться на чем-то одном, я до сих пор гадаю, как и почему я умудрился корпеть над этой штукой год за годом, зачастую — под бременем вполне реальных проблем, и довести ее до конца. Наверное, потому, что с самого начала она принялась улавливать в тенета повествования образы едва ли не всего того, что я всей душою любил или ненавидел.

В закрытой частной школе, то есть в интернате, я не учился; я ходил в замечательную «классическую школу», что корнями своими уходит в средневековье. Таким образом, мой школьный опыт не имеет ничего общего с опытом мистера Льюиса. Я учился в одной и той же школе с 1900 по 1911 год с одним-единственным небольшим перерывом. Я был так же счастлив или наоборот в школе, как и в любом другом месте, причем все проблемы возникали по моей собственной вине. Как бы то ни было, я дошел до последнего класса вполне себе уважаемым и умеренно преуспевающим учеником. К играм я неприязни не питал. По счастью, они не были принудительными, поскольку крикет мне всегда казался сущим занудством; правда, главным образом потому, что он мне не давался.....

Из других коротких повестей я опубликовал всего одну: «Лист работы Ниггля». Не придумываются они у меня. А вот «Лист работы Ниггля» придумался — мгновенно и почти законченным. И записал я его буквально за один присест, практически в том виде, в каком он существует сейчас. Теперь, глядя на него со стороны, я бы сказал, что, в придачу к моей любви к деревьям (первоначально повесть называлась «Дерево»), он возник из моей поглощенности «Властелином Колец», из сознания, что книга будет отделана до мельчайших подробностей — или вообще останется незаконченной; и из страха (почти уверенности), что вероятнее — «вообще нет». Разразившаяся война омрачила все перспективы. Но такого рода анализ никогда не содержит в себе исчерпывающего объяснения даже самой что ни на есть коротенькой повести.....

Я прочел книги [Э. Р.] Эддисона спустя много времени после их выхода в свет; и однажды с ним встречался. Я слышал его у мистера Льюиса в Модлин-Колледж: он читал вслух отрывки из своих произведений — из «Владычицы владычиц», насколько я помню [1]. И делал это превосходно. Я читал его книги, от души наслаждаясь их чисто литературными достоинствами. Мое мнение о них почти совпадает с тем, что высказал мистер Льюис на стр. 104 «Эссе, посвященных памяти Чарльза Уильямса» [2]. Вот только персонажи его мне не нравились (за неизменным исключением лорда Гроу); и я презирал то, чем он, похоже, восхищался, — презирал куда сильнее, нежели мистер Льюис, во всяком случае, счел возможным сказать от себя. Эддисон считал то, чем восхищаюсь я, «мягкотелостью» (его собственное словечко: для него это был приговор без тени снисхождения, насколько я понимаю); а мне казалось, что, отравленный недоброй и, по правде говоря, вздорной «философией», он постепенно все более и более восхищался надменностью и жестокостью. К слову сказать, его систему имен я находил неряшливой и зачастую бестолковой. Однако, невзирая на это все, я по-прежнему считаю его величайшим и самым убедительным автором «придуманных миров» из всех, кого читал. Но никакого «влияния» он на меня не оказал.