Троцкистская герилья. Мемуары революционера-троцкиста - Луис Маттини

Я заглянул в библиотеку в то же время, когда мы обычно встречались двадцать лет назад. Помещение изменилось; к слову сказать, старое было наполовину разрушено бомбой «Тройной А» в 70-е годы. Теперь здание выглядело гораздо просторнее, с большой читальной залой и другими помещениями. Новые стеллажи и читальные столы. Однако старый стол заседаний стоял на своём месте, и я увидел его издалека, у самого конца зала. Вокруг него сидели Энрике Паласиос, Луис Кальеротти, Хулио Ночетти и, как не поверить глазам, сильно постаревший, немного сгорбленный, но всё такой же живой дон Моисес Линтридис. Они не заметили, как я вошёл; я подошёл тихо и сказал, наполовину в виде глупой шутки, наполовину чтобы преодолеть собственное волнение:

«Вот я пришёл из бездны времён».

Все обернулись в удивлении, и дон Моисес долго смотрел на меня… Его глаза наполнились слезами, и он первым нарушил молчание своим голосом грека из Малой Азии, переселившегося и ставшего креолом:

«Товарищ, ради того, чтобы увидеть вас живым, стоило провести эти годы в тюрьме».

А́Берццини был судовым плотником. Судовой плотник и модельщик — одна из самых аристократических профессий в судостроительной отрасли. Лучший мастер верфи, единственный, кто умел изготавливать втулки из палисандра — цилиндры, составленные из набора деревянных сегментов трапециевидного сечения такой точности, что они позволяли вращаться корабельному валу, не пропуская воду. Полагаю, сегодня используются другие, не менее эффективные материалы, но в те времена деревянная втулка была незаменима на больших судах.

Берццини, который, как вы, наверное, догадываетесь, имел чисто итальянскую кровь — не редкость в этом «иностранном» городе Кампана, — был коммунистом, что уже встречалось значительно реже. Насколько помню, он был секретарём партии в этом районе и одновременно генеральным секретарём Автономного профсоюза рабочих судостроительной промышленности, объединявшего работников Англо-Аргентинских верфей Кампаны — реликта анархистского профсоюзного движения.

Мы строили и ремонтировали корабли, в основном каботажные, иногда океанские. Судостроительная промышленность — это особая производственная деятельность. Мир труда со своими собственными законами и древними традициями, где внедрение новых технологий происходило гораздо медленнее, чем в остальной промышленности. Иными словами, доля ремесленности в этой отрасли была, да и остаётся, очень высокой.

С другой стороны, корабль — это живое существо, и процесс его постройки переживается как нечто личное, даже если работаешь на хозяина. «Здание — это догма, машина — это идея», — говорил Виктор Гюго. Скажем так: корабль — это нечто большее, чем машина, это загадка. На самом деле никогда нельзя быть уверенным, будет ли он плавать, и тем более — каких людей он примет на борт и какие моря пересечёт. Поэтому когда после месяцев или лет коллективной работы наступает церемония спуска на воду, это похоже на роды. Существуют две параллельные церемонии — верхняя и нижняя.

Первая, наверху — та, которую все видели хотя бы в кино: помост, украшенный национальными цветами, горстка чиновников и пышных дам, разбивающих бутылку шампанского.

Вторая, внизу, где десятки гидравлических домкратов установили корабль на салазки. Прораб, словно полевой генерал, со свистком во рту и воображаемой саблей в руке; двое искусных рабочих с кувалдами, словно лучники, и крановщики, трактористы, линговщики — все в напряжении. В этой разновидности открытия Олимпийских игр не хватает только факела. Абсолютная тишина на одно вечное мгновение, и потом — по сигналу свистка — два удара молотов в унисон выбивают клинья под кормой, и лебёдки дают идеальный начальный толчок. И эта громада начинает скользить по смазанным салазкам к воде. Сначала едва заметно, потом — с удивительной плавностью — до входа в реку. Кульминационный момент. Корабль, уравновесив нос и корму, покачается с борта на борт, обычно немного накренится, но останется на плаву — и будет встречен мощным «ура!» от двух-трёх сотен рабочих и инженеров, чьи аплодисменты заглушат овации официальной трибуны.

Я поступил на верфь, едва мне минуло двадцать лет, как судовой кузнец, выпускник Школы учеников ВМФ, уже с небольшим профсоюзным опытом в АТЕ и элементарным багажом марксизма. Первое, что я сделал, — попытался найти людей левых взглядов. Я обнаружил, что это была «берлога коммунистов» с влиянием анархизма гораздо сильнее, чем сталинизма.

Надо учитывать, что судостроительная отрасль формирует особый тип рабочего. И во всяком случае, Берццини был его воплощением. Ведь старик был настоящим мастером. Ему было примерно столько же лет, сколько моему отцу, который тоже был плотником. Как вы, возможно, заметили, плотники будто перенимают цвет древесины — точнее, цвет своей мастерской, — так что можно понять, что перед тобой плотник, даже если он одет в гражданскую одежду. Так и произошло: в первый день он подошёл ко мне, и его фигура и запах дерева резко выделялись среди железа и искр судостроительного цеха. Он поздоровался со мной с некой церемонностью, поприветствовал и попросил подойти к его рабочему месту, чтобы оформить вступление в профсоюз и объяснить внутренние правила.

Я пошёл туда — в мастерскую моделирования рядом с залом лекал. Построение лекал — это душа кораблестроения, и меня особенно восхищала эта профессия; до такой степени, что я подумывал поступить в университет и изучать кораблестроительную инженерию.

Старик (ну… старик в моём понимании: Берццини было около пятидесяти, но для моей бурной постподростковой натуры человек его возраста был «стариком») стоял за рабочим столом. Когда я вошёл, его глаза изменились от синего к небесно-голубому, почти отражая инструменты его мастерской. Сигарета в его губах — уже почти окурок — всё ещё держала пепел целиком, немного изогнутой формы, и он не осыпался, несмотря на движения Берццини, когда тот говорил (навык, которым он обычно нервировал собеседников).

Говорил он размеренно, вполголоса, чуть по-простецки, чуть витиевато, с немного металлическим оттенком, и начал объяснять мне, что членство в профсоюзе обязательно, о чём я, впрочем, уже знал. Мы долго разговаривали, и я, зная о его политических взглядах, с молодым пылом попытался перевести разговор на эту тему. Но Берццини в этом отношении оставался осторожен. В те времена никто не афишировал, что он коммунист.

Через несколько месяцев я уже был генеральным делегатом фабрики, но мои самые тесные контакты были с цеховыми делегатами, с которыми мне приходилось сталкиваться по поводу повседневных требований. В любом случае, Берццини взял на себя задачу обучить меня внутренним практикам.