Поэт-романтик Василий Жуковский и его трагическая любовь - Полина Ребенина

И общей не уйдёт судьбы!

Державин был убежденным патриотом России, и ему повезло жить в обстановке всеобщего национального восторга и жертвенности Отечественной войны 1812 года.

Однако уже в начале века Державин с тревогой расслышал топот внутренней «пятой колонны» – он звучал в культуре и литературе. Дворянские дети сперва учились писать по-французски, а по-русски как придется. Некоторые уже и думали по-французски. Почти все они оказались пленниками моды, а Россия из моды вышла. Державин с ужасом узнавал, что многие русские дворяне – самые рафинированные, самые прогрессивные – восхищались Бонапартом. Над интересами империи, которым Державин посвятил жизнь, они презрительно посмеивались.

Друга и соратника Г. Державина адмирала Александра Семеновича Шишкова (1754–1841) Жуковский прозвал «литературным старовером». В занятия филологией его втянуло составление «Морского треязычного словаря» (1795 г.). При Павле Шишков состоял генерал-адъютантом – докладчиком по флоту. Вступление на престол Александра I заставило Шишкова отойти от двора и углубиться исключительно в «занятия словесности». Ему не нравилась либеральная фразеология Александра, и он видел в туманных декларациях царя влияние французской революции. В своих работах о языке Шишков, начиная с 1803 года, усиленно пропагандировал реставраторские идеи по его восстановлению. С этой же целью он в 1811 году организовал в Петербурге литературное общество «Беседа любителей русского слова». С 1812 г. по 1814 г. Шишков состоял государственным секретарем, с 1824 г. по 1828 г. – министром народного просвещения и главой цензурного ведомства. С 1813 года до самой смерти Шишков был президентом Российской академии.

«Рассуждение о старом и новом слоге российского языка», написанное Шишковым, заставило многих задуматься. Молодое поколение не знало и не желало знать Россию, Шишков видел это и бил во все колокола:

«Всяк, кто любит российскую словесность и хотя несколько упражнялся в оной, не будучи заражен неисцелимою и лишающею всякого рассудка страстию к французскому языку, тот, развернув большую часть нынешних наших книг, с сожалением увидит, какой странный и чуждый понятию и слуху нашему слог господствует в оных. Древний славянский язык, отец многих наречий, есть корень и начало российского языка…» Далее Шишков обличал новейших писателей в том, что они забыли исконный русский язык и начали «вновь созидать оный на скудном основании французского языка». «…Французы учат нас всему: как одеваться, как ходить, как стоять, как петь, как говорить, как кланяться и даже как сморкать и кашлять… Благородные девицы стыдятся спеть русскую песню. Мы кликнули клич, кто из французов, какого бы роду, звания и состояния он ни был, хочет за дорогую плату, сопряжённую с великим уважением и доверенностию, принять на себя попечение о воспитании наших детей. Явились их престрашные толпы; стали нас брить, стричь, чесать. Научили нас удивляться всему тому, что они делают, презирать благочестивые нравы предков наших и насмехаться над всеми мнениями и делами…»

«…Какое знание можем мы иметь в природном языке своём, когда дети знатнейших бояр и дворян наших от самых юных ногтей своих находятся на руках у французов, прилепляются к их нравам, научаются презирать свои обычаи, нечувствительно получают весь образ мыслей их и понятий, говорят языком их свободнее, нежели своим…»

«Французы научили нас удивляться тому, что они делают, презирать благочестивые нравы предков наших и насмехаться над всеми их мнениями и делами. Одним словом, они запрягли нас в колесницу, сели в оную торжественно и управляют нами, а мы их возим с гордостью, и те у нас в посмеянии, которые не спешат отличить себя честию возить их».

И в конце этого замечательного «Рассуждения» он заключал: «Делайте и говорите, что вам угодно, господа любители чужой словесности; но сия есть непреложная истина, что доколе не возлюбили мы языка своего, обычаев своих, воспитания своего, до тех пор во многих наших науках и художествах будем мы далеко позади других. Надобно жить своим умом, а не чужим».

Державин полностью разделял эти мысли своего друга и соратника. Он ведь задолго до Шишкова написал, будучи ещё безвестным поэтом: «Французить нам престать пора…»

Благородство Шишкова проявилось и в том, что он отказался собирать оброк со своих крестьян и существовал на одно казенное жалованье. Это, конечно, сказывалось на благосостоянии адмирала, и скромная обстановка в его доме на Фурштатской удивляла высокородных петербургских посетителей, привыкших к «роскоши, прохладам и негам».

Портрет А. С. Шишкова. Художник О. А. Кипренский

По другую сторону баррикады стоял главный «новатор» Николай Михайлович Карамзин, который выступал за реформу русского языка, за его европеизацию, сближение с немецким и французским языками. Для этого он предложил замену многих исконно русских слов, которые он считал архаизмами, на изобретенные им новые слова, которые были по сути иностранными словами, но написанными русскими буквами, или же переводами немецких или французских слов на русский.

А. С. Шишков взял за образец ломоносовское учение. Он создал языковую программу, выступая за сохранение славянской лингвистики и против внедрения иностранных слов в русский язык. В оппозицию заимствованиям из европейских языков, Шишков предлагал новые слова на славянский манер. В частности, он предлагал ряд заимствований заменить русскими словами: бильярд – шарокат; калоши – мокроступы. Фортепиано он предлагал называть «тихогромом». Хоть это и непривычно, но это звучит для нас понятнее, чем состоящее их двух итальянских слов «фортепиано» (от итал. forte – громко, piano – тихо).

Н. М. Карамзин стремился сделать русский язык приятным для слуха представителей высшего общества, привычных к звуку французской речи. Исходил он из того, что на тот момент дворянство в России говорило преимущественно на французском. Карамзинисты старались формировать русский литературный язык, используя европейские образцы. Применялся метод калькирования, то есть заимствования иноязычных слов, выражений, фраз буквальным переводом соответствующей языковой единицы. Такая калька обычно не ощущается как заимствованное слово, так как составлена из морфем своего языка. Поэтому реальное происхождение таких слов зачастую оказывается неожиданным для человека, впервые его узнающего. Так, например, русское слово насекомое – калька с латинского Insectum (in «на» + sectum «секомое»).

Карамзин придумал много новых слов: промышленность, общественность, будущность, влюбчивость, человечный, общеполезный, занимательный, развитие, впечатление и др. Он также ввел и много заимствований: будуар, эгоист, круиз, карикатура, мост, тротуар, терраса, авансцена; новые фразеологизмы (тоже кальки с французского): убить время, видеть в черном свете, оказаться не в своей тарелке. Стремление Карамзина к сближению письменной и разговорной речи, к выработке норм литературного языка можно было бы признать прогрессивным, если бы одновременно он не стремился очистить русский язык от простонародных, «грубых» элементов.

Развернулась широкая полемика между «новаторами» и «архаистами». Только если архаисты действительно хотели осуществить некий синтез церковно-славянского языка (как они