Последний паром Заболотья - Настасья Реньжина

Дом для Михаила был костью в горле. Одной из тех, что вымела, выкинула отсюда Ира, когда они вселились в эту заброшку, присвоили никому не нужное.

Оставленные дома уже и тогда были в Заболотье, но все чьи-то. Где-то в городах сидели их хозяева, а в верхних ящиках их столов пожелтевшие документы, подтверждающие: в деревне, в которую вы никогда не поедете, у вас есть недвижимое имущество. Этот же серый когда-то принадлежал бездетным Ивановым, у которых после смерти не нашлось ни ближних, ни дальних родственников. Дом попытался присвоить тогда еще работающий колхоз, но что-то не вышло, бросили. С тех пор кто в нем только не жил!

До Михаила с Ирой – нелюдимый рыбак.

Рыбьими костями был усыпан в доме пол, покрыт серый деревянный стол, серые же неуклюжие табуреты и лавки. Словно некогда тут был большой аквариум с тысячей рыб, но вода в один момент вылилась, рыбы посыпались на пол-дно, задохнулись, умерли, сгнили. Кости оставили.

Ира три дня от них избавлялась.

И через год после заселения нет-нет да и втыкалась в пятку крошечная рыбья косточка. Напоминанием: не твое жилье, не примет семью твою. У-хо-ди-те! И впрямь не приняло. У-хо-ди-те! Сначала беда с беременностью, а когда все получилось, ругаться чаще и чаще стали. Любили друг друга, но лаялись, будто без этого не прожить, дня не пробыть. Алена от родительских ссор плакала, они с лая на шипение переходили.

Михаил знал, где он поставит новый дом – за родительским, уже по другой улице получится, но рядом. На место дома родителей нельзя – на пожарище не строят, там они огород разобьют. Несколько лет назад Михаил испугался бы такой мысли – как жить бок о бок с местом трагедии, каждый день вспоминать, как горел дом, как кричали люди, как сам он плакал и падал на землю? Но с годами затянулась рана, перестала кровоточить, захотелось обратно. Яблоня уцелела, нужно будет привить, нужно будет Алене шалаш под ней построить, такой же, как был у Михаила в детстве. Дом поставят небольшой – три комнаты, кухня и хозяйственные помещения, чтоб не похож на родительский, чтоб не виделось в нем дурное, не зародился страх, что и он сгорит.

Осталось накопить. Сорок тысяч на строительство не хватит. Тепло из груди ушло – мало, мало, мало у него денег, как медленно растет заначка!

Хлопнула входная дверь. Аленка выбежала Михаилу навстречу.

– Папуля! Папуля приехал!

Косы растрепались, лямка сарафана спала с правого плеча, на подоле репей. Щеки румяные.

– Папуля приехал!

Алена прыгнула на Михаила. Легонькая. Сцепила тонкие руки на шее, втянула в себя его запахи – мазута, пыли, мужчины, отца. Михаил прикрыл на секунду глаза. Представил счастье и юность. Аленка провела по отцовскому лицу:

– Какие у тебя, папа, морщинки красивые!

Михаил мягко убрал руки дочери, поставил Аленку на вытоптанную траву – не любил он своих морщин. Да и морщины ли? Две неглубокие складки у рта, тонкие ниточки у глаз – оттого, что часто жмурится и улыбается, на лбу несколько – вот тут действительно глубокие.

Месяц назад они с Аленой ходили в соседнее село на ярмарку. Михаил обещал дочке купить петушков и потанцевать. Ярмарка небольшая, но шумная: с домашним медом, пирогами, самогоном и самодеятельностью на наспех сколоченной сцене. Алена такое любила, а Михаил не умел ей отказывать.

Шли пешком – недалеко, всего четыре километра. Дорога пыльная – всюду эта пыль, во всю их жизнь пробралась. Михаил опять в своем плаще, укрылся от солнца, глаз не видно, торчали нос и подбородок с седой щетиной – не успел побриться. Встречные пыльные знакомые кивали им, здоровались, а кто-то незнакомый принял Михаила за Алениного дедушку.

– Вот какой у тебя дед хороший, на ярмарку ведет. А где ваша бабушка?

Алена дедушек своих не знала, не довелось, потому озиралась по сторонам: а где, где он? А по сторонам не было никого. Девочка расстроилась. Михаил рассердился и прощаться с незнакомым не стал – быстро зашагал дальше. Углядели в нем, сорокалетнем, деда. Внутри клокотало.

Вечером пришли с ярмарки, Михаил – к зеркалу. Зеркало показало ему и морщины, и усталое лицо, и землистую кожу. Дед. Дед. Как есть дед. Постарел преждевременно. Но ведь если побриться, подстричь лохматые вихры, перестать сутулиться и улыбнуться – не так уж он и плох.

Решил, что просто не разглядели, ошиблись. Но все равно обидно – стареть паромщику не хотелось.

– Что принес? – прыгала Аленка вокруг Михаила.

Он сунул руку в карман, в другой, в третий. В четвертом нашел конфету. Лимонную. Мятую. Девочка расстроенно приняла подарок. Не любила она лимонные. Не любила мятые. Из этого же кармана достал Михаил деревяшку серую, рассохшуюся.

– Вот.

Алена вцепилась в деревяшку двумя руками:

– Что это?

– На берег выбросило. Подняло со дна озера и прямо мне под ноги.

– А ты на берегу стоял?

– На берегу, на берегу. Видел, как подняло – с пеной, бурлило.

– Что это? – повторила Алена.

– Частичка древнего корабля, – Михаил говорил полутоном, будто сказку сказывал. – На нем плавали славные путешественники, когда озеро Белое было Большой водой. Славные путешественники перевозили на этом корабле золото, серебро, жемчуг.

– Ой, вот бы жемчуг выбросило, я б себе бусы сделала, – улыбнулась Алена.

– Это дороже жемчуга. В деревяшке этой вся удача славных путешественников.

– Отчего ж они тогда потонули? – удивилась девочка.

– Кто?

– Путешественники. Деревяшка со дна, значит, и весь корабль там.

– Дак корабль там, а путешественники остались живы, – выкрутился Михаил. – Спаслись.

– Все-все?

– Все-все спаслись до одного. Выплыли. Славные путешественники очень хорошо плавали.

– А что потом? – спросила Алена.

– А потом… – Михаил задумался. – Потом жили они долго, счастливо, богато. Построили себе новый корабль, а этот оставили на дне, чтобы их удача не досталась никому. Себе же забрали по крошечной деревяшке от него, вот такой, как у тебя, и до конца дней носили эти деревяшки с собой повсюду.

– Особенно в странствиях?

– Особенно в странствиях.

– Ух ты! Круто, пап.

Алена чмокнула Михаила в щеку и побежала в дом – прятать сокровище. Девочка очень любила сказки. Михаил уже столько их рассказал дочке, и всем известных, и самим выдуманных, на сотню книг хватило бы. Приносил всякие безделицы, что находил на улице, – необычный камешек, красивую шишку, странную деревяшку, вот как сейчас. Для каждой сочинял волшебную историю и на Аленкины вопросы нередко придумывал сказки.

Вот что он сочинил для дочки, когда