Ковчег Иуды - Андреас Грубер

Парень кивнул.

Кёрнер заметил, как тот сразу немного обмяк. Рука руку моет. Возможно, этот урок пойдёт ему впрок, и впредь он будет охотнее сотрудничать с уголовной полицией.

Оставив его под дождём, Кёрнер обошёл машину. В кабине сидели молодой человек в очках и санитар Красного Креста, разворачивавший газету на руле.

Врач скорой и его водитель — оба зелёные мальчишки. Прекрасно. Только этого и не хватало.

Он снова подумал о журналистке.

Чёрт. Единственная свидетельница — в шоке и не может говорить. А мне нужно заставить её заговорить — пусть хоть на минуту. Тогда дело можно будет раскрыть за считаные часы, и я уберусь из этой дыры. Ещё не хватало застрять здесь на три недели, как бывало с другими следователями.

Обе задние двери скорой всё ещё были распахнуты. На носилках сидела женщина с шапкой чёрных кудрей, укутанная до подбородка в клетчатое стёганое одеяло. Кёрнер дал бы ей немного за тридцать.

У репортёрши было узкое, привлекательное лицо. На первый взгляд она совсем не походила на робкую девушку — скорее на уверенную в себе, острую на язык женщину, которая знает, чего хочет.

Только глаза разрушали это впечатление. Отсутствующий взгляд блуждал где-то по потолку машины. Она сидела с полуоткрытым ртом, уставившись в лампу, и что-то неразборчиво бормотала себе под нос.

Это были даже не слова — скорее монотонное напевание, словно она пыталась убаюкать ребёнка.

Кёрнер поставил ногу на откидную ступеньку и наклонился внутрь, стараясь не мокнуть под дождём. По крыше машины глухо и однообразно барабанили капли.

— Что она сказала?

— Ничего, — ответил врач, сидевший на табурете у носилок, и, не глядя на Кёрнера, убрал пустые ампулы.

Это и есть тот деревенский доктор, о котором говорила Яна Сабриски?

Кёрнер по опыту знал: аптекари и сельские врачи недолюбливают работать с криминальной полицией. Рядом с судебными медиками им вечно отводилась второстепенная роль; ими командовали, а на их долю оставалась главным образом бумажная волокита.

Здесь всё было так же. Этот человек осматривал тело, должен был оформить свидетельство о смерти Сабины Крайник, а затем ещё и заниматься шокированной свидетельницей.

Неблагодарная работа — но так всегда бывает, когда появляются трупы.

На враче был выцветший свитер, клетчатая рубашка и линялые фланелевые брюки — словно его вытащили сюда прямо из-за завтрака в каком-нибудь мужском пансионе. На алюминиевом чемоданчике, стоявшем у носилок, Кёрнер прочёл его фамилию.

— Могу я поговорить с этой женщиной, доктор Вебер?

Врач даже не изменился в лице и покачал головой.

С обстоятельной, почти стоической неторопливостью он убрал инструменты в чемодан, затем испытующе посмотрел на Кёрнера. Телосложением и движениями он казался моложе своих лет, но по глазам Кёрнер понял: ему уже далеко за пятьдесят.

Черты у него были резкие, лицо — изрытое шрамами юношеских угрей, следами, от которых он так и не избавился. Густые коротко остриженные волосы торчали во все стороны, но странным образом это даже шло ему.

Харрисону Форду ради такой причёски пришлось бы просидеть в гримёрной не меньше двух часов.

— Женщина не в состоянии давать показания. Ей нужен покой, — врач плотно сжал губы.

— Мне необходимо с ней поговорить. Достаточно одной минуты.

— Забудьте. Ни малейшего шанса.

Доктор Вебер поднялся, собираясь выйти из машины, но Кёрнер не сдвинулся с места.

Врач пристально посмотрел на него.

— Что вам от меня нужно? — Он снова сел. — Послушайте. Я бы закончил здесь ещё час назад, но ваши коллеги и водитель Красного Креста заявили, что машина не может уехать, пока я не поговорю с вами. Вы могли бы побеседовать и с врачом скорой, но этот мальчишка даже укол толком сделать не умеет. Где вы только его откопали?

Он демонстративно взглянул на часы.

— Что ж, наконец вы соизволили найти для меня время. Сказать мне нечего: женщине нужен покой, вот и всё. У меня в приёмной хватает другой работы, да и голова раскалывается. Проклятая погода.

Он прищурился и помассировал виски.

Кёрнер заметил на полу сорванные упаковочные плёнки.

— Что вы ей ввели?

— По миллиграмму галдола за раз. Это была уже шестая инъекция. Только теперь она успокоилась. Ещё вопросы?

Репортёрша покачивалась взад-вперёд, по-прежнему глядя на потолочную лампу. Из-под подушки выглядывал лист бумаги.

— Что это?

Доктор Вебер порылся в вещах и вытащил листок.

— Она хотела заговорить, но не смогла выдавить ни звука — шок не отпускал. Под руку ей попался бортовой журнал, и она нацарапала это на листе бумаги.

Он протянул рисунок Кёрнеру.

— А когда увидела, что нарисовала, так разволновалась, что мне пришлось отобрать у неё лист.

Кёрнер всмотрелся.

Листок был смят, чернила шариковой ручки расплылись. На нём смутно угадывалась человеческая фигура: девочка с широко распахнутыми глазами, ртом, раскрытым в беззвучном крике. Из-за раскинутых рук в этой позе чудилось что-то почти религиозное.

Фон был исчеркан беспорядочными линиями. Кёрнер знал, что они означали. По спине у него пробежал холодок. Он и сам видел в баре это мрачное железное сооружение.

Канаты и блоки были намечены несколькими штрихами, но при некоторой доле воображения можно было различить даже кожаные ремни.

И больше ничего. Ни намёка. Ни убийцы.

И всё же он не сомневался: она видела преступника. На рисунке девочка была ещё жива. Эта судорожная штриховка схватывала последние секунды перед смертью.

— Я заберу рисунок.

Кёрнер аккуратно сложил листок.

— Разумеется. Вы меня извините?

Врач поднялся и протиснулся мимо него.

По крайней мере, теперь у Кёрнера была свидетельница — пусть пока и не способная давать показания. Это могло измениться в ближайшие дни. А может быть, уже к вечеру.

Он обсудил несколько деталей с водителем и нашёл среди сотрудников из Нойнкирхена жандарма, который должен был сопровождать журналистку в Кирлинг. Врач скорой перебрался в салон, и Кёрнер проводил машину взглядом, когда та развернулась на деревенской площади.

Полицейские отодвинули заграждение и пропустили автомобиль. С включённой мигалкой скорая растворилась в дожде.

Кёрнер снова стоял под козырьком дискотеки, когда к нему, запыхавшись, подбежала Бергер и доложила, что ей удалось выяснить.

— Сегодня Сабине Крайник исполнилось бы четырнадцать. Учебный год только начался, она училась в Нойнкирхене, в четвёртом классе спортивной средней школы. Занятия начинаются в восемь. Обычно она садилась на школьный автобус в семь ноль пять и через пятьдесят