Дух Офуми - Окамото Кидо

Мой дядя, чье рождение пришлось на самый закат эпохи Эдо, хранил в памяти несметное число преданий тех сумрачных лет: он помнил рассказы о домах, в которых поселилась беда, о затворенных комнатах, куда десятилетиями не ступала нога человека, о неприкаянных душах ревнивиц и о призрачной злобе мужей, что не угасала и за порогом могилы. И все же дядя, верный суровым заветам самурайского воспитания, изо всех сил старался вытравить в себе веру в подобное. Он свято верил, что человеку воинского звания не подобает прельщаться небылицами о нечисти или чудесах. Этот склад духа он сохранил и в годы Мэйдзи. Стоило нам, детям, завести разговор о чем-то таинственном или пуститься в сбивчивые пересказы страшных историй, как дядя брезгливо морщился и никогда не опускался до того, чтобы поддакивать нашему воображению.

Однако однажды и он не удержался:

– И все же на свете порой случаются вещи, которым нет объяснения. Взять хотя бы ту историю с О-Фуми…

Что именно произошло с О-Фуми, никто из нас не знал. Вероятно, дяде и самому было не по себе от того, что он невольно признал существование чего-то, идущего вразрез с его убеждениями, а потому он тотчас замолчал и больше не проронил ни слова. Отец мой тоже хранил молчание. Но по тому, как скупо обронил эти слова дядя, можно было догадаться, что к тем событиям имел какое-то отношение дядюшка К. В конце концов, детское любопытство, не знающее преград, привело меня к его порогу. Мне тогда едва исполнилось двенадцать. Дядя К. не был нам кровным родственником; просто мой отец водил с ним дружбу еще с дореформенных времен, и я с малых лет привык почитать его как близкого человека.

Но и от него я не добился внятного ответа.

– Хватит тебе, всё это пустяки. Не стоит попусту толковать о призраках. И отец твой, и дядя лишь разгневаются, узнай они о наших беседах.

Дядюшка К. слыл человеком словоохотливым, но в этом деле он упорно держал рот на замке, и мне не за что было зацепиться, чтобы выведать подробности. Вскоре школьные будни, где нас изо дня в день пичкали сухими правилами физики и математики, вытеснили из моей головы и имя О-Фуми, и все это туманное происшествие. Так миновало около двух лет. Помню, стоял конец ноября. Когда я возвращался из школы, небо разродилось холодным, пронзительным дождем, который к сумеркам зарядил уже в полную силу. Тетушка К. еще с утра отправилась в театр Синтомидза, куда ее позвали соседи.

Накануне дядюшка К. приказал мне:

– Загляни ко мне завтра вечером. Я буду дома один.

Я сдержал обещание и, наскоро поужинав, отправился к нему. В ту пору город еще хранил в себе нетронутые осколки старых самурайских усадеб, оставшихся в наследство от Эдо; даже в ясный полдень эти строения ложились на улицы сумрачной тенью, а уж в дождливые сумерки всё вокруг погружалось в невыразимое уныние. Дядюшка К. обитал за воротами бывшего даймёского поместья; вероятно, прежде там располагалось жилище какого-нибудь старшего управляющего или доверенного лица. Это был отдельный домик с крошечным садом, скрытым за грубой бамбуковой изгородью.

Дядя уже вернулся со службы, отужинал и успел смыть дорожную пыль в бане. Мы сидели вдвоем подле лампы и больше часа вели неспешную беседу о всякой всячине. Снаружи дождь гулко шлепал по широким листьям фатсии и барабанил в ставни, отчего мрак за окном казался еще гуще и беспросветнее. Когда стенные часы пробили семь раз, дядя вдруг умолк и прислушался к шуму воды.

– Разошелся не на шутку.

– Тетушке, должно быть, будет непросто добираться домой, – заметил я.

– О том не беспокойся, я уже послал за ней рикшу.

Он снова отхлебнул чаю, помолчал немного, а затем выражение его лица стало непривычно серьезным.

– Послушай-ка, хочешь, я поведаю тебе ту самую историю об О-Фуми, о которой ты допытывался когда-то? Для подобных рассказов такая ночь – самая подходящая. Вот только ты ведь у нас из робкого десятка.

И это было чистой правдой: я рос ужасно трусливым. Но, как это вечно бывает в детстве, всё пугающее обладало над моей душой неодолимой властью. Я обожал жуткие истории, слушал их, сжавшись в комок и каменея от страха. А тут речь шла о загадке, что годами бередила мой ум. Стоило дяде заговорить, как глаза мои невольно заблестели. Под теплым светом лампы привидения казались чем-то далеким и невозможным; я нарочно расправил плечи, стараясь казаться храбрецом, и дядя, должно быть, забавляясь моей детской миной, некоторое время молча посмеивался в усы.

– Ну, так слушай. Только, чур, потом не жаловаться, что боишься возвращаться в потемках и не проситься потом на ночлег.

Припугнув меня напоследок, он начал свой рассказ.

– Мне тогда едва исполнилось двадцать лет. Стало быть, шел первый год Гэндзи – тот самый, когда в Киото отгремела битва у ворот Хамагури.

В те годы здесь, в квартале Бантё, располагалась усадьба хатамото по имени Мацумура Хикотаро, чье жалованье составляло триста коку. Мацумура был мужем образованным, глубоко постигшим голландские науки, и состоял на службе по иностранному ведомству. Слыл он человеком не бедным и пользовался немалым весом в свете. Его младшая сестра О-Мити четырьмя годами ранее была выдана замуж за другого хатамото, Обату Иори, чей дом стоял на западном берегу Эдогавы в Коисикаве. К тому времени она уже воспитывала трехлетнюю дочь О-Хару.

И вот однажды эта самая О-Мити явилась к брату, ведя за руку маленькую О-Хару, и с порога объявила:

– Я больше не в силах оставаться под кровом Обаты. Заклинаю вас, добейтесь для меня развода.

Мацумура был не на шутку поражен. Он принялся допытываться о причинах столь дерзкого решения, но сестра лишь сидела с мертвенно-бледным лицом и не находила слов для ответа.

– Это немыслимо. Ты обязана объясниться. Если женщина однажды вошла в чужой дом, она не вольна требовать свободы по своей прихоти, как не может быть и разведена без веских на то оснований. Нельзя просто прийти и просить о расторжении брака, не открыв обстоятельств. Если я сочту твои причины достойными, тогда я смогу хлопотать за тебя. Говори же.

Всякий на его месте рассудил бы так же.