Книга мертвых - Валерий Георгиевич Шарапов

Трехэтажный дом, солидная металлическая ограда, запирающая двор. Темнело, зажигались окна. Вон огонек горит на третьем этаже. На месте голубчики. Мировые проблемы обсуждают. И не ведают, что сейчас их ждут другие проблемы — хотя и не мирового масштаба, но лично для них гораздо более болезненные.

Вечный вопрос — как войти в «притон». Решили мы его просто. Взяли управдома — въедливого, шумного и вездесущего старикашку, которого в окрестностях знала каждая собака, особенно его зычный голос. Он являлся осведомителем местного отдела МГБ, так что поручение воспринял с энтузиазмом. И начал названивать в дверь.

— Семен, а ну открывай, от тебя засор вниз пошел! Открывай, говорю, а то милицию вызову. Ишь расшалился!

На месте Семена я тут же подорвался бы и побежал открывать, потому что иных способов унять домуправа не было в природе — только покаяться и продемонстрировать квартиру, а заодно и свою преданность.

— Открывай! — Оставив звонок в покое, домуправ методично заколотил рукой, а потом ногой в дверь и в итоге как-то растерянно произнес: — Не отвечает, злыдень!.. Открывай, охальник!

Никакого шевеления. В квартире будто никого не было.

— Будем ломать, — заключил я.

— Ломать — не строить. — Один из оперативников подошел к двери, вытащил откуда-то из глубин своего тулупа связку отмычек. — А мы люди обходительные.

Щелкнуло. Оперативник надавил на массивную деревянную дверь ладонью, и та стала открываться.

Странно это. Обычно, когда народ дома, и еще народ идет и идет, на замок не запирают — все больше защелкивают на щеколду. А здесь закрыто на два оборота.

За дверью — просторная прихожая с тяжело завешанной пальто и тулупами вешалкой, внизу в ряд стояли галоши. Рядом — столик на гнутых ножках с красной китайской фарфоровой вазой, украшенной желтыми драконами.

Я сделал шаг вперед. Первый шаг в такое место — это как шаг в холодную воду. Шаг в неизвестность, где тебя может ждать что угодно — и нож, и пуля. Но куда чаще — визги, слезы и скандал.

Еще несколько шагов — и я на пороге большой комнаты с высокими потолками, лепниной и хрустальной люстрой.

Ячейка «Истинных коммунистов» была на месте — почти в полном составе.

Вот только все «скоморохи» были мертвы…

Ощущение это знатное — будто мешком по голове получаешь. Так всегда бывает, когда реальность оказывается не ожидаемая, а из ряда вон выходящая. И когда все летит к чертям.

Я задержал дыхание, но сердце все равно бешено заколотилось. А потом свыкся с новым положением дел — только что кто-то убил пятерых молодых ребят в самом центре Москвы.

Отработали по ним красиво. Судя по расположению тел, бедолаги даже дернуться не успели. Кто-то лежал на полу. Кто-то так и сидел на стуле, уткнувшись лбом в стол, на котором были расставлены чашки с чаем, пузатый чайник, тарелки с печеньями и халвой. В центре стола красовался так и не тронутый торт безе, белую поверхность которого расчерчивали красные узоры — хотя нет, это не узоры. Это кровь. И чуть в стороне композиции, у стены, нашелся и заправила всего этого безобразия — Лев Калюжный.

Домоуправ, заглянувший через мое плечо, прошипел что-то витиевато матерное и замолк.

Добрынин осмотрел комнату, деловито почесал затылок:

— Кто-то их профессионально уложил. Посмотри, у всех проверочные выстрелы в голову. Чтобы без вариантов. А пальба тут шла знатная. С нескольких стволов долбили, иначе так бы успешно не уложили.

Я обернулся к домуправу:

— Стрельбу слышали?

— Да ничего не слышал! Радио там играло вовсю. Музычка легкая, всякие трали-вали. Потом замолчало!

— Кто из соседей в это время был дома?

— Да откуда я знаю! Вон половина квартир нежилые. Дом под снос скоро пойдет. Я бродяг и шпану из подъезда гоняю, так что у нас все тихо. Все чинно. Все… — На нервах он начал молоть языком что ни попадя — такая вот защитная реакция.

— С глушителями работали, — перебил его Добрынин. — Нужно следственно-оперативную группу с Петровки вызывать.

Я встал напротив Калюжного, нагнулся, осматривая его. Журналист сидел, прислонившись спиной к стене. Во лбу аккуратная дырочка… А еще… По щеке шел порез — нож был острый, и резали со вкусом… А это что за точки? Ожог круглый. От сигареты.

И как это понимать? Да очень просто. Полевой быстрый допрос. Выбивание показаний. Интересно каких?

В голове будто загудел тревожный набат. И мигом нарисовались очертания еще одной большой проблемы.

Я резко поднялся, повернулся к своей команде.

— Так, в квартиру никто не заходит. Добрынин, за старшего. Докладываешь руководству. Организуешь осмотр и первоначальные мероприятия, контактируешь со следственно-оперативной группой. Мне отъехать надо на время.

— А помощь не требуется? — с тревогой осведомился капитан, понимая, что просто так я не стал бы срываться с места происшествия — что-то произошло неординарное.

— Сам справлюсь, — отозвался я и быстрым шагом ринулся вниз по лестнице. Только бы успеть…

Своего верного рысака — служебную зеленую «Победу» — я оставил в двух кварталах от места назначения. Здесь начинались так хорошо знакомые мне арбатские переулки — сколько здесь дел наделано! Вот и новое подоспело!

Дальше пешком. Незачем маячить на виду. Машина — это вещь заметная. Их не так много в переулках, а прохожих — пруд пруди. Так что пешочком, только пешочком.

Сердце екает в дурном предчувствии. Нервы натянуты, чувства обострены. Я ждал подвоха. И надеялся, что все-таки успею.

Автоматически отмечал детали. Прошуршала стайка совсем мелких детей с воспитательницей во главе — куда их вечером понесло? Продымил молоковоз, тормознул, заскрипев, и натужно ринулся вперед. Занесенный снегом ЗИМ стоит, не двигается. Так, а вон там, приткнувшись к тротуару рядом с зажегшимся фонарем, — желтая «Победа», за рулем лениво развалился тип в меховой шапке-пирожке. Ждет кого-то. Или чего-то.

Тут я явственно ощутил взгляд, которым меня наградил водитель «Победы» — быстрый и резкий, оценивающий. Так это действительно опасность или просто расшалилась на почве начавшегося кавардака мнительность? А, неважно. Из всех вариантов выбирай лучший, но действуй из расчета на худший.

Поэтому легкой походкой, утопая в снегу, я прошел мимо дворника, пытающегося разгрести снежные завалы. И толкнул дверь подъезда соседнего дома.

Поднялся на чердак. Оттуда — на крышу. С трудом преодолел снежный завал — снега было столько, что он того и гляди прогнет крышу. Ноги в нем тонули, а под ним покрытый льдом металл, так что подошвы ботинок скользили. Коснулся заледеневшей лестницы — даже сквозь перчатки