Мама для дочери босса - Елена Валерьева

В тот день я собиралась просто вымыть пол в чужом роскошном аду и тихо уйти домой. Без скандалов, без унижений, без мужчин в дорогих пальто, которые смотрят на таких, как я, будто мы грязь, случайно научившаяся говорить. У жизни, как выяснилось, были другие планы. Причём, как всегда, самые идиотские из возможных.

— Осторожнее с водой! — рявкнула администраторша с ресепшена так, словно не я тут работала вторую смену подряд на износ, а лично пришла утопить их элитный семейный клуб. — Через десять минут поднимутся журналисты. Если кто-то поскользнётся, я тебя сама в этот коридор лицом вкатаю.

— Доброе утро тоже звучало бы неплохо, — буркнула я себе под нос, отжимая тряпку.

— Что?

— Говорю, поняла.

Я не спорила. Не потому что была покладистой. Просто устала. Усталость вообще делает из человека либо святую, либо убийцу, а я держалась где-то посередине. С шести утра я была на ногах: сначала аптека, потом клиника, потом автобус, в котором меня вмяли в стекло так, будто я не человек, а забытый пакет. И только после всего этого — смена в клубе «Аурелия», где богатые люди учили детей эмоциональному развитию, не умея справляться с собственными эмоциями на уровне детского сада.

Я работала здесь третий месяц. Официально — сотрудницей клининга. Неофициально — невидимкой с ведром и больной спиной. Невидимкой, у которой в кармане лежала смятая бумажка с суммой, нужной на лечение брата, и от этой суммы у меня иногда начинало темнеть в глазах.

— Ева! — снова донеслось с ресепшена. — Живее!

— Лечу, — тихо огрызнулась я.

Не лечу. Ползу. На морально-волевых и остатках злости.

Коридор на втором этаже блестел так, что в нём можно было увидеть свою бедность в высоком разрешении. Мрамор, латунь, белые диваны, огромные окна, живые орхидеи в вазах, стоимостью, наверное, как моя аренда за месяц. Я ненавидела это место именно в такие минуты — когда оно казалось слишком красивым для чужой боли. Потому что боль сюда тоже приходила. Просто не в дешёвом пуховике и с пакетом лекарств, а в кашемировом пальто, с личным психологом и улыбкой, от которой пахло дорогой мятой.

Я наклонилась, чтобы собрать капли воды у стойки, и в этот момент лифт бесшумно раскрылся. Сначала я увидела охрану, потом камеры, потом людей с планшетами и нервными лицами. А потом — его.

Он вышел из лифта так, будто не шёл, а разрезал под себя пространство. Высокий, холодный, собранный. В тёмном пальто, с лицом, будто его вырезали не из плоти, а из камня и дурного характера. Из тех мужчин, рядом с которыми воздух сам становится дисциплинированнее, а люди — тише. За ним тянулся хвост: пиарщица, администраторы, оператор, ещё какие-то помощники. И все они были настроены на одну волну — на него.

— Камера готова? — спокойно спросил он.

Голос оказался низким, ровным, очень опасным. Не потому, что громкий. А потому, что таким голосом не просят — таким голосом решают.

— Да, Арсений Владиславович, — засуетилась пиарщица. — Мы можем начинать в любой момент. Прессу уже впустили в зал. Осталось снять короткий анонс и вашу речь.

Арсений Владиславович. Ну конечно. Кто же ещё. Я слышала это имя последние две недели чаще, чем своё собственное. Арсений Воронцов — владелец сети образовательных центров, благотворительного фонда, пары технологических компаний и, если верить новостям, половины этого города по настроению. Вдовец, миллиардер, идеальный отец из газетных интервью и мужчина, о котором писали так, будто он не человек, а союз банковского счёта и безупречной челюсти.

Я взяла швабру и хотела тихо уйти в соседний коридор. Правда хотела. Но не успела.

— Стоп, — бросил он, даже не глядя в мою сторону.

Я замерла. Пиарщица — тоже. Вообще все вокруг замерли. Потом он перевёл взгляд вниз: на ведро, на мокрый пол, на мои дешёвые кроссовки, на серую форму. И только после этого посмотрел мне в лицо.

Господи, какой же у него был взгляд. Не заинтересованный, не похотливый — хуже. Оценивающий. Как будто за три секунды он решил, сколько я стою, сколько неудобств создаю и как быстро меня можно убрать из кадра.

— Это что? — спросил он.

Администраторша тут же вытянулась:

— Простите, сейчас уберём.

Я усмехнулась. Вот всегда так. Будто я не человек, а случайно забытая табличка «Осторожно, мокрый пол».

— Вообще-то я тоже здесь стою, — сказала я.

Пиарщица побледнела. Администраторша, кажется, мысленно уже копала мне могилу. А он посмотрел прямо на меня с тем же ледяным спокойствием, будто я была не женщиной, а ошибкой логистики.

— Тогда скажите, почему вы моете пол именно сейчас, когда площадка подготовлена к съёмке?

— Потому что пол грязный именно сейчас, — отрезала я. — У грязи, знаете ли, нет уважения к вашему графику.

Где-то справа кто-то задохнулся. Я — тоже, но уже мысленно. Потому что мой рот иногда открывается быстрее инстинкта самосохранения.

Воронцов чуть наклонил голову.

— Смело.

— Честно.

— Грубо.

— По факту.

Он молчал ровно секунду, но эта секунда по ощущениям была длиннее моей прошлой зимы. Потом спросил:

— Как вас зовут?

— А зачем? В чёрный список вносить будете?

— Уже внесли, — процедила администраторша.

— Ева, — сказала я, не сводя с него глаз. — Ева Ланская.

— Ева Ланская, — повторил он. — Освободите помещение.

— А если я ещё не закончила работу?

— Закончите позже.

— У меня по графику сейчас этот этаж.

— А у меня по графику сейчас съёмка.

Я стиснула зубы. Ненавижу людей, которые уверены, что их «сейчас» важнее чужого «всегда».

— Поздравляю.

Пиарщица чуть не выронила планшет. Воронцов сделал шаг ко мне — не спеша, не повышая голос, но так, что я вдруг особенно остро почувствовала разницу между нами во всём. В деньгах, в власти, в праве сказать «уйдите» и ожидать, что мир немедленно подвинется.

— Поздравления оставьте себе, — сказал он негромко. — И заберите это.

Он кивнул на ведро. Это. Не «инвентарь», не «пожалуйста, уберите», не «ваши вещи». Просто — это. Во мне что-то тонко звякнуло. Я знала этот звук: так внутри ломается последняя