Её несносный студент (СИ) - Победа Виктория

— Ну здравствуй, Александровна, — я запираю дверь в аудиторию, скрывая нас от посторонних глаз и двигаюсь на ту, что меня с ума вот уже почти год сводит.

Как ни старался, как ни пытался вытравить эту заразу из своего воспаленного мозга, так и не смог забыть. И что в тебе такого особенного, почему от одного лишь твоего вида, от запаха неповторимого, я дурею, с ума схожу, теряю разум? Это, сука, ненормально. Надо же, почти год прошел, а я все еще ею болен и как ни доказывал себе обратное, так и не смог доказать.

Она буравит меня своими синими омутами, с ума сводит, с тормозов срывает. И взгляд ее, страхом наполненный, меня убивает просто. Ну чего ты испугалась малышка? Разве я хоть раз тебя обидел? Разве позволил себе причинить тебе боль? А ты позволила. Растоптала практически, уничтожила. Я же не жил, не дышал без тебя, оказывается. Не жизнь это была, суррогат какой-то.

— Как жизнь супружеская? Счастлива?

Она молчит, продолжает таранить меня взглядом, и пятится медленно к доске. Смотрит на меня, словно я приведение. Нет, Александровна, я вполне реален и очень серьезно настроен.

И сейчас я отчетливо понимаю, что мне в общем-то плевать на ее замужество, что не задевает оно меня совсем, потому что Александровна моя, и муж мне точно не помеха. И плевать, что она там себе надумала, плевать абсолютно. Я ее заберу, у мужа заберу, да у кого угодно, хоть у самого Дьявола.

— Ну чего ты молчишь? Счастлива, спрашиваю?

Ей больше некуда отступать, она упирается в стену за спиной, крутит головой в поисках… да черт его знает, может выхода, а может чего-нибудь тяжелого.

— Егор, прекрати, пожалуйста, и открой немедленно дверь, — произносит она дрожащим голосом, понимая, что нет пути у нее для отступления, а я есть.

Подхожу ближе, ставлю руки по обеим сторонам от Александровны, нависаю над ней, вдыхая ее неповторимый фруктовый аромат, и реально дурею. Сука, как же я по ней, оказывается, скучал.

А она ладошками своими крохотными в мою грудь упирается, оттолкнуть пытается, словно у нее есть шанс сдвинуть с места гору вроде меня. Я улыбаюсь, смотрю на свою Александровну, она дышит часто, разомкнув такие соблазнительные губки, в которые хочется впиться поцелуем. Я помню, каково это, помню, как это — целовать ее, помню вкус ее губ, даже сейчас, спустя почти год, словно это вчера было.

Вселенная, кошка ты дранная, я свои слова обратно беру, потому что вновь встретить Александровну — это охренеть какой подарок. Не зря я все-таки бабулек через дорогу переводил, ох не зря.

— Егор…

Егор

—Черт, вот сидели бы себе в Чехии, нет, дернуло же тебя, — в который раз достаю Белого, хотя мне самому порядком хотелось домой. Европа — это не мое, дома комфортнее.

Белый отрывает взгляд от иллюминатора, поворачивается ко мне, усмехается криво, а я еще там, в Праге понял, что наше возвращение домой не будет тихим.

Он решил поиграть в долбанного восстановителя справедливости.

И мне не нравится его настрой, пока мы были в Праге, было спокойнее.

Снова делаю попытку убедить лучшего друга зарыть наконец топор войны и помириться с отцом в конце концов.

И даже на расстоянии слышу скрип его зубов. Да, папашка его проштрафился, история мутная получилась, Белый до сих пор винит отца в смерти матери. В чем конкретно он его обвиняет, мне неизвестно, желанием делиться Белый не горел, я не настаивал.

Такие вещи, порой, слишком личные. Смерть матери свалилась на него словно гром среди ясного неба, а у меня до сих пор в ушах звенит тот жуткий визг шин и удар, а потом гудки короткие. Даже сейчас, спустя почти год с момента аварии, я порой просыпаюсь в холодном поту. В тот день Белый потерял управление, несся на огромной скорости и вылетел на встречку. Тачка всмятку, Белый — переломанный.

—Такие вещи не прощаются.

Посадка получается жесткая, самолет шатает из стороны в сторону, привет родная земля. А вообще я рад возвращению домой.

Паспортный контроль проходим на удивление быстро, Белый ворчит что-то о дыре и жопе мира, тоже мне, аристократ долбанный нашелся. Сидел бы в Европе тогда и не рыпался.

Спустя некоторое время ожидания получаем свой багаж и топаем к выходу.

Белому бы выговориться, но нет же, в себе держит. Со смерти матери этой темы не касается, стороной обходит, я, наверное, сотню раз предлагал побыть жилеткой для соплей, но Белов — это Белов.

Он в очередной раз закрывает поднятую мною тему и отмахивается от меня, как от назойливой мухи, впрочем, именно ею я себя сейчас и чувствую. Ладно, видимо, придется следить, чтобы придурок не натворил глупостей. Лучший друг и нянька — комбо.

— Сам-то ты далеко от меня ушел? Не? Че, как оно было сбежать заграницу, когда приспичило? — рычит злобно, напоминая о моих собственных ошибках.

Я замираю. А вот это он зря. Белый резко останавливается, разворачивается на сто восемьдесят градусов. По глазам вижу, что он понимает: глупость сейчас сморозил. Сжимаю ладони в кулаки, до боли стискиваю челюсти. Не хочу вспоминать прошлое, не хочу вспоминать ее. До сих пор от самого себя тошно, как собака за ней, и че только нашел в этой… Чертова Александровна.

Ненавижу ее вспоминать, а вселенная, мать ее, то и дело мне воспоминания подкидывает ненужные и девок вокруг, так на Александровну похожих — тоже подкидывает. А она ведь, наверное, и не помнит меня даже, подумаешь, какой-то там мальчишка, с которым целовались пару раз, не по ее инициативе, а по «случайности» — по словам Александровны.

— Знаешь, Белый, я бы тебе вмазал по роже, но ты мне все-таки лучший друг. Ты бы свое бешенство утихомирил, хотя бы по отношению к другу, который тебе, как брат, — толкаю его в грудь и иду вперед, туда, где уже с табличкой в руках ожидают два амбала, судя по всему, посланные отцом Белого.

Я своих предков просил не встречать. Не принцесска, сам вполне способен добраться от аэропорта до дома. Мать и так наверняка Томару Васильевну и Оль с утра напрягла, пусть хоть водила не дергается.

Белый топает молча за мной. Понимает, что косанул. А не хер на друзей бросаться, особенно когда у тебя их почти нет.

Поправочка. Вообще нет! Кроме меня, естественно. Потому что мудак он конченный, и вообще пора прививку от бешенства делать, или что там делают, я не в курсе. Хотя, наверное, уже поздно. Неизлечимо.

— Рустам Александрович, — один из амбалов обращается к Белому, лицо охранника при этом выражает крайнюю степень доброжелательности и готовность услужить.

Евгением представляется.

Меня особо не замечает.

Я тем временем рассматриваю второго. Он другой, не стелется, не пытается выслужиться, просто стоит и молча сверлит взглядом Белого. Потом бросает свой волчий взгляд на меня, проходится по мне с головы до ног и снова на Белого.

Странный он какой-то.

Белый тем временем успевает закинуть чемодан в багажник, я следую его примеру.

Усаживаемся на заднее сидение, и даже от аэропорта отъехать не успеваем, как Белый начинает раздавать указания.

Отдает приказ сначала меня завезти, а потом его к Зинаиде Львовне.

К бабуле, значит. Я только хмыкаю, понимая, что дядь Саша не просто так своих амбалов нас встречать послал, даже выяснил, каким рейсом летим.

Волком смотревший и молчавший до этого момента второй амбал внезапно подает голос, в попытке возразить, мол, не положено и у них приказ вроде как имеется. Оказывается, он еще говорить способен, а не только взглядом сверлить. Только с Белым охранник просчитался, он его еще не знает.

— Мне срать, что тебе сказал Александр Павлович, Жека, — в подтверждение моим мыслям, выдает Белый. И, видимо, ему вот вообще фиолетово, что второй амбал-то так и не представился. Я едва сдерживаю смех, когда друг так просто называет его именем первого. Ну ниче, сам виноват, нехер было морду кирпичом строить, Белый этого не любит.