Полдень, XXI век №4 2004 - Николай Викторович Горнов

Поводом для моего вступления послужили два не связанные, на первый взгляд, события: попадание «Орфографии» Дмитрия Быкова в шорт-лист АБС-премии и публикация в настоящем номере журнала повести Алексея Смирнова «Лента Mru».

Для меня это признаки того, что литература начинает-таки слегка теснить «фантастику», какой эта «фантастика» сложилась на протяжении последних пятнадцати лет, когда разрушены были преграды и к читателю хлынул поток неуправляемой разумом и вкусом «фантастики», имеющей с литературой лишь чисто формальное сходство.

Отстаивание фантастикой (без кавычек) права на существование в советские времена было оправдано и необходимо. Ей, попираемой социалистиченским реализмом, трудно было дышать, потому усилия мэтров жанра и прежде всего Аркадия и Бориса Стругацких выделить фантастику из потока «литературы вообще» заслуживают уважения. Ныне же обособление фантастики как жанра способно лишь нанести ей вред — и наносит, плодя авторов, известных лишь в этой нише, но никак не влияющих на судьбы русской литературы в целом.

Фантастика — это литература.

Доказательством этому нехитрому тезису служили сочинения самих мэтров, блестящие по форме и содержанию, однако последующее развитие жанра в сочетании с расцветом коммерческой литературы привело к тому, что фантастика стала тусовкой, разновидностью шоу-бизнеса, где «звезду» можно сделать на нужной фабрике и вколотить тексты «звезды» в сознание миллионными тиражами.

Такое положение дел вредит не только самому жанру, но и действительно талантливым авторам, которые в жанре случаются. Не так много, как и везде, но бывают. Им бы не с дутыми величинами соревноваться в тиражах, влиянии и литературных премиях, а с писателями, имеющими реальный вес в литературе. А для этого в фантастику должны прийти эти самые литераторы, для которых язык произведения не измеряется в авторских листах, а вознаграждение не всегда выражается в денежных знаках.

Думаю, Борис Стругацкий это понимает, потому мы читаем сегодня в «Полдне» повесть Алексея Смирнова, по всем признакам фантастическую, но написанную не представителем жанра, и в шорт-листе видим Быковскую «Орфографию», на первый взгляд далекую от фантастики, но обладающую больше, чем фантастичностью сюжета и антуража — фантастичностью идеологии.

Ибо фантастика — это литература.

Его звали Нор; он оправдывался, говоря, что подозрительная фамилия происходит от английского названия логической схемы «или-не». Люди, которые владели чувством толка и расстановки, злословили, говоря, будто «Нор» можно смело перевести как «ни то, ни се». Многие видели в нем заурядного инородца низких кровей; мало кто, правда, высказывался вслух на эту неудобную тему. Нор не очень обижался. Он мирно жил, он тиражировал себя, издаваясь в звуках, зевках и гримасах.

Особенностью Нора было то, что он не старел во сне.

Человек расходует на сон около трети отмеренной жизни; Нор избежал общей участи. Когда он засыпал, время для него останавливалось. Днем, бодрствуя, он развивался, как все: приобретал знания и навыки, впитывал полезные и вредные влияния среды; что до ночных часов, то он, сам не понимая, как именно, записывал их себе в резерв. По всему получалось, что ночью, когда никто не видит, ему впору было вовсе исчезать из привычной вселенной, чтобы придать чуду логическую завершенность. Но чудо на то и чудо, что не нуждается в логике, и Нор никуда не исчезал. Однако тайная физическая жизнь его организма резко замедлялась, как будто в состоянии анабиоза, а днем Нор, евший за десятерых, наверстывал упущенный ночью обмен веществ. Он казался моложе, чем был, но не настолько, чтобы разница резала глаз.

Разумеется, он никогда не видел снов.

Нор не мог знать об этой особенности своего существования и считал, что устроен обычным образом. Что касается снов, которых не было, то он думал, что сон его попросту необычайно глубок и крепок, а значит, быстро забывается, как все здоровое и скучное, с чем поздравлял себя, усматривая в этом признак расположения небес.

Сэкономленный сон откладывался в невидимый астральный горб.

Нор жил безмятежно до поры, пока не начал чувствовать внутри себя настоятельный зов, который приказывал ему пойти и найти свой дом.

Его семья сменила много мест, которые Нор помнил все до последнего, кроме самого первого. Поначалу он думал, что поиски выйдут легкими. Но как ни старался Нор, ему никак не удавалось отыскать дом своего рождения. Нечто могущественное и настойчивое снова и снова гнало Нора на поиски. Сведения, бесполезные на первый взгляд, кучковались в изгнании, в погребах памяти; аромат сундука вплетался в интуитивные построения ищущего рассудка. Нор не сомневался, что предчувствие опирается на предзнание.

Он вызубрил адрес; он углублялся в тоскливые архитектурные лабиринты, расспрашивал редких прохожих, которые давно существовали под видом ходячих столпов соляных, словно многие годы тому назад посмотрели через плечо и понесли наказание. Настороженные встречные шарахались от Нора, выслушивали его нехотя, отвечали торопливо и не по делу.

Дом же прятался в тень, отступал, приседал.

Наконец, Нору повезло. Бродя среди хаоса, спотыкаясь и прыгая с одного битого кирпича на другой, он вдруг наткнулся на ржавую тарелку с выбитым номером; кто-то сшиб ее со стены здания, давно предназначенного то ли под снос, то ли под капитальный ремонт. Трехэтажный домик цвета желтой сыроежки с нездоровым сиреневым отливом устроился на корточках в глубине дворов и разглядывал пришельца рядами оголодавших окон. Неподалеку располагался забытый фонтан; его каменная окружность покрылась трещинами и багряными проплешинами. В центре высилась невзрачная фигура, которая в лучшие годы своей жизни отливала бронзой.

Круша мусорные кручи, Нор поднялся во второй этаж, где, наконец, остановился посреди разоренной комнаты. Квартира, в которую он вошел, казалась ему самой вероятной претенденткой на роль родового гнезда. Точно он не знал, ибо