Абсолютная власть 5 - Александр Майерс

Поместье барона Градова

Утро было прохладным и влажным, предвещая скорый приход осени. Я стоял на парадном крыльце своего поместья, глядя на выстроенный в ряд походный экипаж — карета, телега для груза и дюжина верховых лошадей для охраны.

В воздухе витало знакомое чувство — чувство дороги, чувство точки невозврата.

Ко мне подошёл Никита. Его лицо, обычно такое невозмутимое, сегодня выдавало лёгкое напряжение.

— Всё готово, Владимир. Конвой проверен, маршрут утверждён. Доедешь до Владивостока, а там — имперский экспресс до столицы.

Я кивнул, переводя взгляд на воеводу.

— Хорошо. Помни, пока меня не будет, ты — мои глаза и руки здесь. Помогай Яровому и постарайся чему-нибудь научиться у него. Пётр Алексеевич знает своё дело. С Базилевским координируй все действия. Он теперь генерал-губернатор, но он не воин. Твоя задача — обеспечить ему тыл и дать совет в вопросах обороны.

— Понял, — коротко кивнул Никита, его взгляд стал твёрже. — Не подведу.

— Главное — не дай никому передушить друг друга в мелких склоках, — продолжил я, понизив голос. — Карцева теперь с Мишей, но старые обиды никуда не делись. Муратов и фон Берг ведут себя тихо, но я не верю в их внезапное смирение. Держи ухо востро. И следи за разломами. Любое усиление аномалий — немедленно докладывай через ворона.

— Будет исполнено, — Добрынин вытянулся в струнку. — Справимся. А ты там, в столице, береги себя. Совет Высших, я думаю, опаснее любых аномалий.

— На то и расчёт, — я усмехнулся без веселья. — Иногда, чтобы справиться с одной проблемой, приходится найти себе проблемы посерьёзнее.

В этот момент к крыльцу подкатила лёгкая коляска, из которой вышли Таня и Станислав. Они приехали из владений Соболевых специально, чтобы проводить меня. Лицо сестры сияло и одновременно было печальным. Она, не говоря ни слова, бросилась ко мне в объятия.

— Володя… — её голос дрогнул. — Ты уезжаешь так далеко… И надолго. Опять.

— Не переживай, в столице я не проведу столько времени, сколько в Тибете, — я успокоил её, гладя по волосам. — Решим вопросы — и вернусь. К тому же у тебя теперь есть муж, который должен о тебе заботиться.

Станислав, стоявший рядом, с деланной суровостью покачал головой.

— Вот именно. Наслаждайся столичной жизнью, Владимир. Только прошу тебя, не вздумай там жениться на какой-нибудь столичной дворянке.

Таня фыркнула сквозь слёзы:

— Вот именно! Пока я твою невесту не одобрю, никакой свадьбы!

Я усмехнулся и пожал Станиславу руку.

— Заботься о ней. И о вашем будущем ребёнке, — я дотронулся ладонью до живота сестры.

— Обязательно, — Станислав стал серьёзен. — Возвращайся, всё будет в полном порядке.

Я ещё раз обнял сестру, пожал руку шурину и, попрощавшись с ними, направился в сторону кухонного крыльца. Там, в тени от навеса, стояла баба Маша. В руках у неё был узелок.

— На, возьми, Володенька, — она протянула мне его. Из узелка пахло свежим хлебом и вареньем. — В дороге пригодится. В столице-то, поди, одни рестораны, нормальной еды не найдёшь.

— Спасибо, Бабуля, — ответил я, взяв узелок. — Ещё увидимся.

— Ох, не знаю… Лет-то мне уже много. Может, и не доживу до твоего возвращения.

Я шагнул к ней ближе и тихо, чтобы не слышали другие, сказал:

— Тебя же поддерживает Очаг, Бабуля. От меня можешь не скрывать. Ты ещё всех нас переживёшь.

Она на мгновение замерла, а потом её старческие губы тронула едва заметная улыбка. Баба Маша наклонилась ко мне и прошептала так тихо, что я едва расслышал:

— Очаг-то поддерживает… да вечно жить всё равно не смогу, родимый. Всё уходит. И я уйду рано или поздно.

Она потрепала меня по руке и, развернувшись, заковыляла обратно в дом, оставив меня с комом в горле. Она была последним живым мостом к тому, старому, дому, к моему отцу. И её слова звучали как последнее напутствие от уходящей эпохи.

Я глубоко вздохнул, отгоняя нахлынувшие чувства, и направился к карете. Мой отряд был уже в сборе. Среди гвардейцев стояли трое — коренастый Секач, отрастивший густую бороду; Ночник, худощавый, смуглый и вечно бдительный; и Трояк, чья лысая голова была покрыта шрамами.

— По коням, — приказал я.

— По коням! — эхом откликнулся Секач, и гвардейцы залезли на скакунов.

Сев в карету, я обернулся, бросая последний взгляд на дом. На Никиту, стоявшего по стойке «смирно». На удаляющиеся фигуры Тани и Станислава. На тёплый свет в окнах кухни, где хлопотала Бабуля.

Всё это было моим. Моим домом. Моим долгом. И чтобы защитить это, мне предстояло уехать отсюда.

Я откинулся на сиденье и постучал по дверце кареты. Хлопнули вожжи, и мы тронулись.

Дорога в столицу, в паутину интриг и в самое пекло имперской политики, начиналась.

г. Владивосток

Альберт Игнатьев поднимался по широкой мраморной лестнице Дворянского ведомства, и с каждым шагом в его душе всё громче звучала торжественная музыка.

Здесь, в этих строгих стенах, пахло настоящей, вечной властью. Властью, которая творилась не на полях сражений, а в тиши кабинетов, с помощью перьев, печатей и приказов.

Он поднимался на самый верхний этаж, в святая святых — в кабинет директора. К Якову Николаевичу Наумову.

«Ну что ж, Яков Николаевич, пора на покой. Старикам всегда тяжело уступать дорогу молодым и голодным. Особенно таким голодным, как я», — с улыбкой подумал Альберт.

У дверей кабинета стояли два стражника. Они узнали Игнатьева, и в их глазах мелькнуло удивление, смешанное с опаской. Он не удостоил их взглядом, просто толкнул тяжёлые двери и вошёл внутрь.

Кабинет был полон. За длинным полированным столом сидели человек десять — чиновники ведомства, несколько представителей местного дворянства. Во главе, развалясь в кресле, восседал сам Наумов, с лицом, выражавшим слегка сонную важность. Он что-то говорил, но его речь оборвалась на полуслове, когда все присутствующие уставились на вошедшего.

— Альберт Андреевич? — Наумов нахмурился, его брови поползли вниз. — Что это значит? У нас идёт совещание. Вам следовало бы…

— Мне следовало бы быть здесь ровно в десять утра, — голос Игнатьева прозвучал ровно и громко.

Он перевёл взгляд с Наумова на собравшихся,