Корсаков. Том 4 - Владимир Кощеев

В кабинете несколько секунд было очень тихо. Я спокойно потягивал кофе, не глядя на главу рода Лопухиных. Он не требовал от меня доказательств, не упорствовал. Он давал моим словам осесть достаточно глубоко, чтобы я не ринулся в атаку сразу.

Кофе, кстати, оказался неплохим. Крепким, в меру сладким, с нужной ноткой жареных зёрен, но без гари — ровно то, что по душе мне лично. Лопухины действительно подготовились к моему визиту. По крайней мере, изучили мои вкусы.

Глава рода приготовился говорить, и я специально зажёг глаза целительским пламенем. Чтобы он понимал, что я увижу, если он решил соврать.

— К сожалению, исполнитель мёртв, ваше сиятельство, — проговорил Алексей Максимович. — И уже довольно давно. Савелий Сергеевич был нашим лучшим специалистом по тонким воздействиям. Но возраст убивает всех, даже самых лучших. Ваша матушка была последней, с кем он работал.

Я внимательно следил за ним и сейчас видел, что Лопухин говорит правду. Или свято в неё верит, настолько, что принимает за истину. Реакции организма можно подделать внешне, но не когда тебе просвечивает мозг человек, который его и собирал из обломков.

— Удобно, Алексей Максимович, — поставив чашку на блюдце, заметил я. — С трупами легко спорить — мёртвые не могут возражать против ваших слов.

— Понимаю, как это выглядит, ваше сиятельство, — склонил голову Лопухин. — И понимаю, почему вы нам не доверяете. Но я могу предоставить оригиналы документов, где представитель Шереметевых обсуждал с Савелием Сергеевичем тонкости этого заказа. К своему стыду также признаюсь, что изначально хотел назвать одного из тех, кто предал меня, мёртвую паршивую овцу, на которую можно повесить почти всё. Но потом поднял архив Савелия Сергеевича и нашёл документы, подтверждающие правду. После этого скрывать её стало бессмысленно.

Что ж, я видел, что он ответил честно. И от этого становилось только тяжелее.

Одно дело, когда тебе выдают виновника, которому ты можешь со спокойной душой отомстить. И совсем другое, когда мстить уже некому. Да, Лопухины по-прежнему виновны, но это уже не та вина. Впрочем, это не значило, что я закончил с Алексеем Максимовичем.

— Вы уже были главой рода? — после короткой паузы спросил я.

Он мог бы попытаться оправдаться тем, что ещё не знал всех тонкостей, что не вошёл в силу, как первый в роду. Но Алексей Максимович прекрасно понимал, что я увижу ложь, а потому, даже если бы хотел, не смог бы соврать. Просто чтобы сохранить свою жизнь.

— Был, — подтвердил тот. — И предвосхищая ваш следующий вопрос, я знал об этом заказе, и что его приняли. Но исполнение шло через другую ветвь Лопухиных, и тогда мне было выгоднее не спрашивать, чьими руками он работает. Поэтому я и говорю с вами, ваше сиятельство, вы спасли мне жизнь. И я буду предельно честен — в то время в семье Лопухиных был сложный период, когда мне приходилось бороться за место главы. Не так, как в момент, от которого вы меня спасли, но политически…

Он замолчал, давая мне осознать окончание фразы за него. В другой жизни я бы не понял, что именно Алексей Максимович сделал, чтобы преодолеть этот момент слабости. Но я уже восемнадцать лет живу в мире аристократов и дворян, так что прекрасно представляю, что хотел сказать глава Лопухиных.

— Вам нужны были Шереметевы, чтобы удержаться на плаву?

— Именно, — кивнул Алексей Максимович. — Юрий Петрович дал мне достаточно веса в роду Лопухиных, чтобы я встал у руля так крепко, как только возможно. Понимаю, что это не снимает с нас вины, но так и было.

Я погладил край чашки пальцем.

— Почему воздействие не спало со смертью Савелия Сергеевича? — уточнил я.

— Потому что ментальная магия не похожа на другие, ваше сиятельство. Она самоподдерживающаяся. Если менталист вложил в голову цели нужные мысли или эмоции — дальше они воспринимаются человеком, как собственные. Другой менталист может снять воздействие, но результаты влияния всё равно останутся. Конечно, многое зависит ещё и от предрасположенности цели к определённым воздействиям.

— То есть?

— Убедить алкоголика, что он может выпить ещё стаканчик, не сложно. А вот заставить человека сделать то, что ему изначально не свойственно — тут нужна очень тонкая работа. Нельзя сказать храбрецу, что теперь он трус. Его организм работает иначе. И там, где трус застывает в силу химической работы органов, нервной системы и прочих факторов, храбрец всё равно рвётся навстречу угрозе.

Я кивнул, давая понять, что услышал. За время разговора я так ни разу и не моргнул, продолжая освещать кабинет зелёным пламенем целительского дара.

— С матушкой было так же?

— Да, Савелий Сергеевич потратил на работу несколько суток, — подтвердил Алексей Максимович. — Ему потребовалось посетить больше семи приёмов, где присутствовала Анастасия Александровна, чтобы закончить систему, которую он потом активировал и больше не оказывался рядом с вашей матушкой. Отложенный запуск произошёл позднее, поэтому никто не связал происшествие с нами. Искали не в том временном окне.

Он говорил всё это не спокойно, хотя голос не дрожал. Я улавливал его страх не только взором, но и по запаху. Тело главы рода Лопухиных держалось на одной только воле. Алексей Максимович прекрасно понимал, что стоит мне только пожелать, и он не просто умрёт. Нет, хозяин этого кабинета доподлинно знал, что я оставляю людей калеками, которые неспособны управлять собственными телами.

И это его пугало.

— Ваш дар так и не вернулся? — спросил я.

— Нет, — совершенно спокойно ответил глава рода менталистов. — Мы уже подтвердили сами. Участки мозга, которые вы восстановили мне, как простецу, отвечали за дар к менталистике. Однако там уже ничего нельзя было сделать — яд был направлен именно на них, специальная отрава против менталистов. Теперь я обычный человек и ничем не могу вам навредить. В каком-то смысле это даже похоже на месть, хоть вы и не желали тогда со мной расправиться.

И я почувствовал лёгкое облегчение. Он всё ещё был виноват в том, что позволил члену семьи взять заказ на мою мать. Но он уже получил часть своего наказания. Часть, но не значит, что всё. Не значит, что я прощу двадцать лет мучений собственной матери